21 ноября, среда  |  Последнее обновление — 12:52  |  vz.ru
Разделы

Современный мир больше не управляется телевизором

Андрей Тесля, кандидат философских наук, БФУ имени И. Канта, Калининград
Удивляет, правда, сколь много времени отнимает телевидение у тех, у кого оно вызывает тошноту и рвоту. Хотя, с другой стороны, мазохизм – дело личных предпочтений, и не нам ставить это им в упрек, ведь мы сами выбираем свою френдленту. Подробности...

Как токсичный Янукович Майдан организовал

Геворг Мирзаян, доцент департамента политологии Финансового университета при Правительстве РФ
Настоящие патриоты, а не называющие себя так члены секты Свидетелей Майдана, надеются, что когда-нибудь люди, организовавшие переворот, ответят по закону. Однако на скамье подсудимых должен оказаться и «ростовский сиделец». Подробности...

Как мэр Екатеринбурга с челябинцами поссорился

Глеб Кузнецов, политолог, глава экспертного совета ЭИСИ
У нас с советских времен считается, что «там, где раньше тигры, гм, испражнялись, мы проложим магистрали!» – и порядок. Большой инфраструктурный объект – это не просто способ освоить бюджет и дать своим заработать. Подробности...
Обсуждение: 5 комментариев

    В РЖД показали новые плацкартные вагоны

    Российская студия представила новые вагоны с зонами персонального комфорта, созданные на базе общих и плацкартных. Согласно задумке, пространство должно отвечать всем запросам пассажиров. Внутри вагонов появится возможность отгородиться от соседей. В эксплуатации новые вагоны появятся в 2019 году
    Подробности...

    В Калифорнии произошел самый разрушительный за историю штата пожар

    Самый разрушительный за всю историю штата Калифорния лесной пожар охватил почти 45 тыс. га. Пламя уничтожило несколько тысяч строений, эвакуированы более 300 тыс. человек, в округе Лос-Анджелес – 170 тысяч. Погибли более трех десятков человек, о судьбе 228 ничего не известно
    Подробности...

    В России отмечается День народного единства

    В воскресенье в России отмечается День народного единства. По традиции Владимир Путин в сопровождении религиозных лидеров возложил цветы к памятнику Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому на Красной площади в Москве
    Подробности...

        НОВОСТЬ ЧАСА:Стало известно, чем займется россиянин Прокопчук в Интерполе

        Главная тема


        Гибель человека на ВПП Шереметьево требует жестких решений

        «буду на месте всегда»


        Строители прокомментировали сообщения о проседании Крымского моста

        пять лет госперевороту


        Евромайдан заставил украинцев полюбить неудачников

        «комплекс коллективной вины»


        Негативному отношению немцев к богачам дали неожиданное объяснение

        Видео

        «философии управления»


        Названо «значительное преимущество» «Абрамсов» перед российскими танками

        «надменное высокомерие»


        Американской «империи» предрекли крах из-за долгов

        символ изобилия


        «Миф о колбасе» напомнил о развале СССР

        общественное мнение


        Почему у довольных жизнью россиян пропадает социальный оптимизм

        «провальный мэр»


        Киеву уготована печальная участь

        «Закат Европы»


        Владас Повилайтис: учитель гимназии предсказал конец западной цивилизации

        «Отставка Мюллера»


        Дмитрий Дробницкий: спецпрокурор США вмешивался в политику Великобритании

        «Ошибка Порошенко»


        Сергей Худиев: президент Украины попробовал командовать церковью

        на ваш взгляд


        Спустя пять лет после Евромайдана как вы считаете, когда Украина вернется в зону влияния России?

        Один транс «Ивана Денисовича»

        В театре «Практика» текст «Ивана Денисовича» прочел актер Александр Филиппенко

        31 октября 2008, 20:40

        Текст: Василий Геросин

        Версия для печати

        Московский театр «Практика» поставил моноспектакль «Один день Ивана Денисовича». 30 октября, в День политзаключенных. Знаменитый текст прочел со сцены актер Александр Филиппенко. Спектакль этот Филиппенко уже играл дважды – год назад и в нынешнем мае. Оба раза – еще при жизни писателя, что очень дорого: на премьере присутствовала его супруга, Наталья Дмитриевна Солженицына. Нынешний спектакль – первый без Солженицына. Остались только мы.

        Филиппенко, чтобы выучить роль, переписал от руки весь текст «Ивана Денисовича» – чтобы и знать лучше, и еще, конечно, с какой-то личной актерской целью: своего рода вживание в образ, в роль. Ролью, впрочем, это назвать трудно: соединение такого текста и такого актера – это уже нечто сверхтеатральное. Вообще, пока ты это слушал и пытался дать всему происходящему какое-то определение – ничего другого не лезет в голову, кроме «завораживающе». Это и есть своего рода транс, заговаривание – беды, беды всенародной. На стене висит карта СССР, на ней сотни квадратиков, черных и белых: черные означают лагеря, где более 5 тыс. человек сидело, белые – количество сидевших не установлено.

        Филиппенко советовался с Солженицыным, как читать. Тот сказал, прекрасно чувствуя из своего далекого Спасского-Лутовинова всю нашу спешку и нехватку московской жизни, чувствуя то есть нашу реальность: «Если решите выбрасывать что-то – выбрасывайте, только ничего не дописывать!» Старая закалка прожженного зэка литературного лагеря 60-х, знающего, где бороться бесполезно с цензурой, а где можно права качать: в сущности, требования формата – тоже своего рода цензура нашего времени, только под знаменем эффективности и качества.

        Сохранили, по счастью, в спектакле почти все: в два с половиной часа укладывается, оказывается, повесть, качнувшая шар земной в другую сторону. Есть ли в мировой литературе другая такая повесть? Конечно, читав текст не единожды и многое, что было написано после и по поводу текста, едва ли надеешься обнаружить там какие-то неоткрытые еще параллели, проблески неучтенного критикой – за сорок пять-то лет! Но все же удается. Ну вот, например.

        В спектакле акценты расставлены, как в музыкальной пьесе: то каскады напряжения, то спады покоя, – так вот, в ряду этих взрывов-акцентов выделяются два. Дважды за день Иван Денисович Шухов сталкивается с Цезарем Марковичем, бывшим режиссером, а ныне привилегированным зэком, и дважды – это выделяет Филиппенко интонационно – мы (вместе с Шуховым) застаем Цезаря за разговорами «про искусство». Два этих куска – вдруг понимаешь на спектакле – смотрятся на фоне всего остального, виденного и чувствуемого Иваном Денисовичем, как нечто неживое, нелепое, чужое. 27 градусов мороза, ветер, холод, зуд перед началом долгого рабочего дня, с одной стороны, и – с другой – разговоры об Эйзенштейне, о новой рецензии критика Завадского…

        И вдруг тебя осеняет: это же Солженицын пишет примерно о том же, о чем писал культуролог Адорно, – о том, что невозможно искусство после Освенцима. Это замаскированное высказывание Солженицына о бессилии культуры, о невозможности искусства в ХХ веке, когда гуманизм стал насмешкой, когда любая попытка культуры кажется кривляньем.

        В каком-то смысле чтение Филиппенко – это еще одна литературная реабилитация Солженицына. Этот текст словно бы ждал чтения вслух – для окончательного понимания. Солженицына упрекали, например, в том, что в речи доходяг и вохров нигде нет ни слова матерного, ни полслова, кроме знаменитого «маслица-фуяслица». Оказывается, есть!.. Это проявляется, когда читаешь текст вслух. Реплики лагерных вохров-охранников построены так, что само их дыхание, ритм предполагают и подсказывают чтецу размытые, угадываемые окончания на «х» и на «б» – на конце, в паузах, в междуречье. Филиппенко их мастерски, едва слышно, обозначает – намеком. Эти слова словно бы сами собой вырываются наружу – текст Александра Исаевича, словно диковинное растение, еще раз оживает под пристальным светом лампы, раскрывается наконец полностью и становится виден весь, до пестиков и тычинок.

        Филиппенко словно делит текст на подглавы, слегка акцентируя на словах «каптерка!», «барак!», «стройка!», – словно сцены в спектакле. Кроме того, пьеса имеет два контрапункта – в сцене, где Иван Денисович ворует две лишние тарелки лагерной бурды в обед, и когда перед вечерним шмоном вдруг, холодея, обнаруживает, что по своей крестьянской запасливости положил в карман ватника валявшуюся под ногами ножовку, чтобы из нее ножик смастерить. Филиппенко превращает эти два момента напряжения в своего рода детектив – с мгновенной завязкой, секундой наивысшего напряжения и развязкой, к счастью зэка и нас, зрителей, в обоих случаях удачной.

        В этот момент ты забываешь об общем трагическом фоне произведения и вместе с героем просто оказываешься в обычной, даже житейской ситуации риска, понятного всякому современному человеку. Этот мальчишеский азарт, риск героя внезапно отделяется от общей атмосферы задавленности, затравленности ГУЛАГа – точно так же, как и шутливые замечания Солженицына о лагерных привычках, о человеческой изворотливости и услужливости, которые Филиппенко читает почти как скетчи, анекдоты.

        Ну да, а что, собственно, такого? Если бы чтение текста было пронизано исключительно трагически-монументальными интонациями, все это было бы понятно, но безжизненно. Филиппенко словно бы говорит: ребята, тут тоже все как в жизни: есть и горькое, есть и смешное. В этом-то общий ужас и состоит – в том, что ГУЛАГ не случайность, не исключение, а жизнь.

        Зрители, вначале неловко, сдавленно, а потом уже и в голос смеются над хитрыми «думками» Ивана Денисовича, над прибалтийским и украинским акцентом других зэка, над ироничными замечаниями Солженицына о том, что «москвичи обычно говорят так, словно стараются друг другу как можно больше слов сказать в минуту, ничего не разобрать», – и человеческое ощущение внезапно врывается в это морозное, ржавое, продуваемое ветрами пространство ГУЛАГа. Там тоже были люди.



         
         
        © 2005 - 2018 ООО Деловая газета «Взгляд»
        E-mail: information@vz.ru
        .masterhost
        В начало страницы  •
        Поставить закладку  •
        На главную страницу  •
        ..............