Одиночество вещей

Сквозь сны

ЛР – это такая гипермедиа с привязкой к местности, возможность с помощью лэптопа с wi-fi, маски и скрытых трансляторов увидеть то, что не видят другие…

«Жизнь не здесь» М.Кундеры (СПб: Азбука-классика, 2008. Пер. с чеш. Н.Шульгиной) – из ранних (1970), написанных еще в Чехословакии, романов, после «Шутки», в один год с «Вальсом на прощание и до «Невыносимой легкости бытия» и «Бессмертия».

Предполагавшееся название «Лирический возраст» Кундере пришлось заменить из-за несогласия издателей. Названный в итоге одним из лозунгов парижских студентов 1968 года, роман – о молодости, а еще, как пишет Кундера в послесловии 1986 года, прогрессе и революции, материнстве и поэзии.

Но, прежде всего о детстве, пубертатном периоде и молодости, том времени, когда даже такой утонченный и воспитанный человек, как герой романа Яромил, становится, по Кундере, настоящим монстром.

Отец Яромила по мнению его матери не внес «в общую кассу такую же сумму чувств», что вложила она, а потом и вовсе сгинул с другой женщиной во время немецкой оккупации. Оставшийся ребенок стал жертвой ее чувств – отныне он является ее «родным очагом и раем, ее королевством», губкой для всей ее накопившейся любви.

Приученный соответствовать, давно научившийся, как ему порадовать любимую мать, Яромил хорошо успевает в школе. Но после нее все становится значительно сложнее – особенно когда тебе двадцать лет, ты хочешь стать поэтом, но не знаешь, как подступиться к девушкам, когда искренне веришь в коммунистическое братство. А по улицам родной Праги железным шагом марширует История с самой что ни на есть большой буквы…

Он потерян, потерян между поэзией, мечтами и тем, как это происходит на самом деле. До поры до времени он мечтает, не желает выплывать из своего нежного сна, который есть «бегство от зрелости»:

«…руки, что ласкали Ксавера, стоявшего посреди горного пейзажа, принадлежали женщине из сна, в который он падал снова, но он еще не знает об этом, так что эти руки теперь существуют сами по себе; это заколдованные руки в пустом пространстве; руки меж двух историй, меж двух жизней; руки, не испорченные ни телом, ни головой. Если бы эта ласка рук без тела длилась как можно дольше!»

Но так не бывает. Нарастает конфликт с матерью – выдавая каждый день вместе с порцией чистого белья свою тяготящую любовь, она тянет его обратно к себе, в детство.

Девушки появляются, но с ними стыдно, тяжело и непонятно. Стихи идут, да, но их дорогу заступает все та же история (Кундера не зря поминает Маяковского, наступившего на горло своей песне) и заставляет сделать свой выбор.

Выбор Яромила – предательство, делающее его наконец-то взрослым, вырывающее из тела его девушки душу и подталкивающее роман к быстрому и странному концу…

Довольно большой по объему (в отличие, например, от выходивших уже на французском «Неспешности», «Подлинности» и «Неведения»), роман, безусловно, это 100-процентный Кундера.

С его философией мучительной любви, запутанного секса, тягостных ловушек взросления, отношений и выбора, с анализом истории и искусства. Но до самого конца книги – прочитываемой, конечно, взахлеб и за раз - не покидает ощущение, что сверх этого не хватает того одного процента, который делал «Вальс», «Легкость» да и даже рассказы из «Смешных любовей» той волшебной прозой, что затягивала до страшного и сладкого озноба узнавания…

Пляж под асфальтом

«Страна призраков» вообще напоминает «Распознавание»

О том, что Гибсон – отец киберпанка, что он придумал слово «киберпространство» и описал виртуальную реальность до ее появления на свет, сообщает каждая обложка его изданий.

Снимая шляпу и склоняясь в глубоком поклоне перед его действительно великими для новой фантастики и не только книгами, скажу отчасти крамольную вещь.

Гибсон, как и его соавтор и соратник Брюс Стерлинг, даже интересней в своих поздних вещах, в которых почти нет никаких фантастических гаджетов, действие отнесено в будущее максимум лет на пять-десять и где он пишет, казалось бы, о немного загадочных, но в целом совершенно обычных вещах.

Это происходит потому, что отцам-основателям киберпанка неинтересно уже описывать механизмы будущего, их гораздо больше занимают тренды ближайших лет, те тонко-уловимые колебания в воздухе, что ощутимы уже сейчас и что вскорости изменят мир до неузнаваемости.

Именно к таким книгам относятся последние произведения Стерлинга (перевод последнего романа Стерлинга «Зенитный угол» вышел почти одновременго с романом Гибсона и весьма на него похож), предыдущее «Распознавание образов» Гибсона и его «Страна призраков» (М.: АСТ; Хранитель, 2007. Пер. с англ. Ю.Моисеенко).

«Страна призраков» (в вариантах перевода «Spook country» читатель может поупражняться сам) вообще напоминает «Распознавание» - там медиа-магнат поручал одной чувствительной к носящемуся в воздухе девушке разгадать тайну всплывающих в сети видеообразов, чтобы использовать их затем в рекламе.

Здесь опять же такая «метеочувствительная» девушка, бывшая рокерша, а сейчас журналистка в поисках себя Холлис Генри. И опять же рекламщик, который поручает написать для одного своего проекта, журнала о компьютерных технологиях и современном искусстве, статью о новом явлении – так называемой локативной реальности.

ЛР – это такая гипермедиа с привязкой к местности, возможность с помощью лэптопа с wi-fi, маски и скрытых трансляторов увидеть то, что не видят другие – например, воссоздание на углу у магазина событий столетней давности.

Сводящееся пока к небольшим сценкам, абстрактным рисункам или рекламе у вездесущих японцев, это искусство имеет огромный потенциал – если, например, те же блоги станут визуальными и выйдут на улицы…

Есть ли локативная реальность тот главный тренд и копирайт, ради которого Гибсон затевал свой роман?

Вряд ли, потому что даже линия с этой самой ЛР чуть ли не теряется среди двух других, подчинена им. Бельгийскому магнату нужна совсем не статья об ЛР, а сведения об одном из людей, занимающихся новым искусством.

Этот компьютерщик-аутист подрабатывает тем, что отслеживает перемещения по миру таинственного контейнера. Как в последней части шпионского боевика «Миссия: невыполнима» охотились за некоей «заячьей лапкой», так и тут – никто не знает, что в этом контейнере.

Но магнату просто интересно, ибо «секреты – отличная штука» и «все в мире потенциально», то есть здесь можно раздобыть тренд, который как-то сыграет в той ж рекламе.

Не менее интересно это бандитской группировке, состоящей из кубинских китайцев, говорящих по-русски (если действие «Распознания образов» происходило в России, то в мире этого романа русский язык звучит едва ли не полноправней, чем английский и китайский – Гибсон явно полюбил нашу страну чуть ли не меньше, чем Японию, вещичками и словами из которой пестрят все его вещи), и частным детективам, нанятым спецслужбами.

Блуждая среди призраков спецслужб и пиратов, герои «понятия не имеют», что им делать, но доверяют интуиции. Она их чаще всего приводит в правильное место, во всяком случае – временно спасает от одиночества.

От одиночества, к которому так чутки герои: Холлис жалко оставить в гостиничном номере пластикового муравья, наркоману и переводчику с русского жаль костюма, висящего в одиночестве в шкафу…

И вот эта чувствительность к одиночеству, кажется, и есть настоящая тема книги и тренд ближайших дней, а не все эти вирусные маркетинги, извлечение информации и прочая локативная реальность, в которых подчас теряется повествование…

Под тенью Пруста

На эту тему
• Роман умер, да здравствует роман
• Код да Винчи – российский бренд
• Настоящий артхаус
• Боль, счастье и пустота
• Путешествие в невозможное

«Салон в Вюртемберге» П.Киньяра (СПб.: Азбука-классика, 2008. Пер. с фр. И.Волевич) - роман относительно ранний, 1986 года, то есть до «Всех утр мира», но уже после «Записок на табличках Апроцении Авиции».

Герой – Шарль (или Карл – от рождения он завис между двумя странами, Францией и Германией) Шенонь, талантливый музыкант (его инструмент – старинная виола де гамба), преподаватель музыки и переводчик книг о музыкантах.

Что с ним происходит в книге, можно пересказать в одном предложении. Он страдает от депрессии, живет с очередной женщиной, расходится с ней, потому что она ему надоела, рыдает, записывает очередную пластинку, хоронит близких, хоронит кошку, рыдает, заводит кошку, покупает дом, опять рыдает, рыдает, рыдает…

А, еще он обожает-ненавидит друга юности, которого платонически любит, но с которым его то разводит (Шарль уводит у него жену), то сводит (по работе) судьба.

Все это описано на изрядном количестве страниц, с максимально нюансированным анализом его чувств на тот период, экскурсами в историю его семьи и рода, цитатами из малоизвестных писателей XVII века, обязательно в оригинале и, разумеется, с историко-лингвистическими отступлениями по поводу одного любопытного слова на старофламандском…

Я, разумеется, утрирую, возможно, многие назовут эту прозу прекрасной, получат удовольствие от сенсорного, тактильного и такого суггестивного письма Киньяра, но меня не покидали иные ощущения.

Что сам прием перешел грань хорошего вкуса, скатившись в область неосознанной пародии на прием: прустовская субъективность оборачивается скучным солипсизмом, набоковская изысканность слога – жеманной манерностью, а психологическая оригинальность – банальными страданиями подавленной гомосексуальности, утратившими свою новизну уже тогда, когда по-тевтонски монументально описывались Т.Манном…

«Изабель решила согреваться горными восхождениями, вспомнила по этому поводу Лонле-Сонье, где провела детство и отрочество, и принялась карабкаться на скалы, цепляясь руками и ногами, в поисках опоры, за малейший выступ, обдирая пальцы, колени и ляжки, что, признаться, ничуть не умоляло их красоты (хотя, честно говоря, ничего и не добавило), а меня заставляло ностальгически сожалеть о грациозной ловкости, которую в подобных случаях демонстрируют кошки, или о потрясающей способности улиток и слизней взбираться вверх по древесным стволам, стенам и отвесным скалам. Можно ли тут говорить об изнеженном, нарциссическом, чисто женском страхе, который нередко возбраняет музыкантам подвергать опасности свои драгоценные пальцы!»

Можно, кажется, и не говорить, месье Шарль, одним штампом будет меньше… Интереснее другое.

Не могущий ни с кем жить, обожающий отдельные дома, ценящий кошек, Шарль буквально смакует свое одиночество. Посвящающий многие страницы покупкам в антикварном и переделке интерьера своего дома, он становится поэтом вещей. Поэтому даже не странно смотрятся у него жалующаяся на медленное разрушение обстановка дома, мрачнеющая спальня и «бодрящиеся кресла».

Грустно, что тренд тотального одиночества, о котором вопиют даже вещи, ждет нас, по Гибсону, и в ближайшем будущем…