Психопатология театра

Два года назад именно на Венском фестивале состоялась премьера булгаковского «Мастера и Маргариты» в его постановке; позже спектакль показали и в Москве, где он вызвал самые противоречивые отклики. Венцы оценили «Мастера» однозначно и выразили эту оценку вполне откровенно, начав покидать зал в первом отделении.

Наполеон, Сталин и пророк Мухаммед

На премьере «Преступления и наказания»

Можно понять, почему эта осовремененная (порой ерническая и очень необычная) постановка вызвала столь резкую реакцию зрителей в городе, славном своими фиакрами, кофейнями, похожими на дворцы, и позолоченными театрами, где проводят вечера пристойные пожилые пары. Однако, похоже, что берлинский режиссер не простил венцам их пренебрежения.

Нынешняя премьера «Преступления и наказания» состоялась в «Театер ан дер Вин» при полном аншлаге. Первые зрители возмущенно поднялись со своих мест уже на пятнадцатой минуте спектакля. Едва только началось действие, как актеры устроили душераздирающую истерику, предъявили публике лучшие образчики типично немецкой натуралистичной физиологии и выкинуть несколько таких номеров, даже от сглаженного описания которых может сделаться дурно и наиболее толстокожим читателям. Очень скоро стало очевидно, что Франк Касторф последовательно, применяя самую тяжелую артиллерию, выдворяет из зала солидных, добропорядочных венцев.

Однако уже к концу первого часа спектакль постепенно перешел в более спокойное русло. Для оставшейся публики началось другое испытание – испытание на стойкость.

На протяжении более чем шести часов ей предстояло выслушивать бесконечные разговоры, которые вели между собой герои, меланхолично покуривая сигареты, и напряженно следить за мало последовательным развитием фабулы, в которой уже скончавшийся и оплаканный Мармеладов мог, например, неожиданно восстать из мертвых и приняться с жаром рассказывать о невероятных достоинствах Сонечки.

Режиссерская манера Касторфа несильно изменилась за последнее время. Для него типичен и вольный крой материала, и умение совершенно естественным образом вписать роман XIX в свое собственное, конкретное «здесь и сейчас». Он не относится к разряду постановщиков, склонных к рефлексии над отвлеченными философскими материями. Поэтому если предстоит на протяжении всего спектакля взвешивать «убий - не убий», то в начале будущая жертва Раскольникова непременно должна броситься на узорчатый коврик и совершить мусульманскую молитву. А если уж звучит имя Наполеона, то через запятую необходимо добавить имя Сталина.

Касторф расставляет все акценты сразу, не откладывая дела в долгий ящик. Однако ему мало выразить свою позицию. Ему необходимо по мере возможности прочно укоренить ее в сознании тех, пусть немногих оставшихся в зале до конца зрителей. Он напоминает гипнотизера, за внешней бессмысленностью и беспорядочностью манипуляций которого скрывается четкая, выверенная цель.

Один вечер с одержимым Раскольниковым

На премьере «Преступления и наказания»

Спектакль затянут чрезвычайно, и это - точно так же, как откровенное изгнание заведомо неподдающихся зрителей в начале постановки, - сделано совершенно осознанно. Касторф предлагает публике в буквальном смысле пережить тягостное томление, через которое проходит Раскольников на пути к истине. Балансируя между психологическим театром и театром патологическим, создавая изумительные по тонкости игры сцены, а через мгновение, заставляя актеров срывать связки на совершенно бессмысленном крике, Касторф увлекает, утомляет и раздражает одновременно.

Блестящий немецкий актер Мартин Вуттке играет Раскольникова одержимым во всех возможных смыслах - и физической немощью, и безумием, и даже дьяволом. Он то изображает крайне натуралистичное помешательство, то человека, измученного болезнью, то на глазах превращается в какого-то мелкого беса. Он постоянно играет чересчур очевидный изъян, гипертрофированную патологию, которая обязательно должна быть исправлена. И эта столь очевидная и никак не осуществляющаяся необходимость довлеет над зрителями на протяжении всего спектакля. Финальное признание Раскольникова, сказанное просто, невыразительно и даже тихо, – «Я убил Алену Ивановну и сестру ее, Лизавету» - производит на публику сильнейшее впечатление, потому что она своим долготерпением тоже выстрадала эти слова.

Сильно поредевший зал приветствовал актеров на поклонах оглушительными аплодисментами. Было это для большинства выражением чувства восхищения или же благодарности за то, что спектакль все-таки закончился, остается только гадать. Очевидно одно – те немногие, кому удалось пережить «Преступление и наказание» Франка Касторфа, ощутили в финале его прямо-таки невероятный эмоциональный подъем, не только и не столько вызванный художественными достоинствами спектакля, сколько последовательно спровоцированный средствами, непосредственно влияющими на человеческую психику. Немилосердный эксперимент Касторфу удался. Однако снова подвергнуться ему решатся, пожалуй, лишь самые фанатичные поклонники театра жестокости.