Игорь Манцов: Глаза и губы

Тут определенно повод поговорить, порыхлить почву. Итак, смайлик акцентирует широко растянутые губы, но зато глаза предъявляет в виде всего-навсего точек, то бишь глазки смайликом не акцентируются. А вот в картине Т. Бартона и М. Джонсона Corpse Bride – все наоборот, тут главные персонажи наделены статичными кукольно-компьютерными мордочками, но зато глаза у них большие-пребольшие, выразительные. Глаза здесь – не точки, а громадные ш а р ы, и вот по этим-то шарам весьма бойко и своевременно перемещаются зрачки: туда-сюда, туда-сюда. Но не суетливо, а лишь когда нужно поставить акцент, отследить партнера или противника, когда нужно акцентировать приращение с м ы с л а.

Поворот сюжета, смысловой скачок – и вот уже по огромным белым шарам перемещаются черные точки зрачков! Ну и еще прикрываются-приоткрываются веки. Зато функция рта и всего остального лица – минимальная, едва заметная.

Здесь такая вот романтическая история про парня из семьи неотесанных нуворишей-лавочников. Его богатые, но незнатные родители решили породниться с обнищавшими аристократами, у которых, в свою очередь, дочка. Вот уже и репетиция свадьбы, но парень, будучи представителем весьма неотесанной семьи, никак не может выполнить необходимых венчальных манипуляций со свечою и поджигает платье будущей тещи.

Моментально забываешь картину Бартона как таковую, начинаешь осмыслять феномен лица в изобразительных искусствах и культуре в целом

Репетиция срывается по причине этой вот его неотесанности, сопряженной с застенчивостью. Сконфуженный юноша бежит в лес, чтобы отрепетировать там процедуру венчания. В лесу он надевает венчальное кольцо на пальчик некоей Мертвой Невесте, руку которой, торчащую из земли, принимает поначалу за сухую ветку. В конечном счете парень возвращается к своей живой девчонке, но вначале-то ему пришлось весьма и весьма несладко!

Вся эта история про путешествие в загробный мир не имела бы, пожалуй, особенного художественного значения, если б не это вот остроумное решение – с глазами.

Громадные глазные яблоки с подвижными зрачками на почти статичном лице завораживают. Моментально забываешь картину Бартона как таковую, начинаешь осмыслять феномен лица в изобразительных искусствах и культуре в целом. Во-первых, сам Бартон, видимо, питает особое пристрастие к вытаращенным глазам: сразу приходят в голову незабываемые гляделки марсиан из его картины «Марс атакует!»

Во-вторых, вспоминается без малого гениальная роль Мела Гибсона в недавней американской картине «Чего хотят женщины». Гибсон потрясающе выпучивает там глаза, делает пять-шесть вращений зрачка в секунду! И при этом он слышит внутреннюю женскую речь, то есть в фильме имеет место убедительная победа идеи глаз над идеей губ.

«Труп невесты», где глаза много выразительнее и убедительнее губ, актуализирует саму идею немого кино. Это обстоятельство чревато отдельным эстетическим смыслом: фильм отсылает к одной из вершин немого кинематографа – к немецкому экспрессионизму 1920-х годов, где было много трупаков, нечисти, инфернальщины, худощавых романтиков и проблемной психики. Бартон во многом воспроизводит и дизайн, и пластику тех мрачных, но от этого не менее выдающихся картин.

Сразу после фильма Бартона полезно обратиться к телевизионной специфике. Телевизор – место, где работают по преимуществу губы. Телевизионные «говорящие головы» – да это же гипертрофированный рот, это неизменно притягивающие наше зрительское внимание губы в сочетании с невыразительными, а зачастую попросту потухшими глазами.

Диктор глядит куда-то в мертвый объектив или читает свой текст со спецмонитора, поэтому в глазах диктора отражаются только блеск и нищета технологии. Ведущий шоу-программ тоже говорит по писаному, в его глазах – соответствующая механическая заданность с остекленением. Но зато рот всех этих телевизионных персонажей, включая гостей студии, а иногда даже включающихся в дискуссию зрителей, – работает, не переставая.

В потрясающем фильме чеха Яна Шванкмайера «Заговорщики сладострастия» есть такой эпизод. Одна героиня служит диктором на телевидении. Видимо, ей давным-давно осточертела ее рутинная работа по трансляции неправды, полуправды и глупости. Чтобы сохранять на лице хотя бы подобие живости, она ставит под свой дикторский столик таз, в котором плавают большие-пребольшие рыбины. Молча, как им и положено, рыбины заглатывают, а после обсасывают пальцы дикторских ног. В эти прекрасные эротические секунды на ее лице появляется подобие живой эмоции, а в глазах загораются огоньки. Весьма сладострастные.

Ладно, про подводное – значит, про подводное. В книжке Александра Гениса «Темнота и тишина» я нашел вот такую коротенькую главу: «Акваланг – аппарат искусственного молчания». А зато на голове у водолаза громадный колпак с гигантскими круглыми стеклами для зрения. Очередная победа идеи глаз над идеей губ!

Главный герой «Трупа невесты», естественно, не желает отдаваться в лапы мертвой, хотя по-своему прекрасной девушки. Он пытается протестовать, она же возражает: «Там, в лесу, ты с таким чувством произнес свадебные клятвы!» – «Произнес?» – пугается юноша. «Произнес, произнес!!» – ловит его на слове новая возлюбленная, правый глаз которой, к сожалению для нее самой, периодически выпадает и укатывается подобно куриному яйцу или, точнее, бильярдному шару.

После, однако, выяснится, что случайный клятвенный лепет парня, в сущности, его венчальная тренировка, – ничего не стоит, и мертвая отпустит романтического юношу к его живой возлюбленной: «Я действительно люблю тебя, Виктор, но ты не мой, не мой!»

Да попросту у мертвой невесты было не все в порядке с глазами. А у живой все в норме. И, наконец, глазами с губами крайне интересовались теоретики немого кинематографа. Вилли Хаас, критик и сценарист знаменитой картины Вильгельма Пабста «Безрадостный переулок», издавший, кроме того, «Письма к Милене» Франца Кафки, в частности, писал: «Главное в Асте Нильсен то, что несет в себе саму идею кинематографа, то, что воплощает его сущность, – это поверхность вокруг ее огромных, ныне уже почти не существующих глаз…»

Он же, Хаас, про другую звезду 20-х, Полу Негри: «У Негри «несущая плоскость» иная – это отверстие постоянно механически движущегося рта…» Рот, по мнению Хааса, – это основная «машина» человеческого движения. Негри для Хааса не гений, как Нильсен, но тем более интересна в качестве феномена, весьма характерного для едва наступившего времени: «Нильсен благоуханна, каждый ее образ окружен особым ароматом. Негри – нет, не благоухает, но зато она логична, последовательна, напряжена, понятна…»

Короче говоря, анимационная картина Тима Бартона – скорее про Культуру, про живое, про с л о ж н о е. У нас же, как я понимаю, ее записали по разряду детско-юношеского примитива, в секцию грамотных и высокобюджетных технологических упражнений.

Я сознательно не додумывал многие мысли, заявленные в этой колонке. Я предлагаю ответственным читателям додумывать самостоятельно. Читать, смотреть, обсуждать с вменяемыми приятелями и приятельницами, снова читать, снова обдумывать и снова обсуждать…

В выходные дни я с большим любопытством посмотрел на двух центральных телеканалах две разные передачи про тинейджеров, из которых опытные дяди и тети снова, на протяжении месяцев, у нас на глазах станут делать эстрадных звезд. Эти передачи недурны: из них много узнаешь о новом поколении, о новых, спущенных сверху, направлениях формовки молодых. Наконец, передачи эти сделаны грамотно, а местами попросту остроумно. Я – за!

Однако наша новая культура не должна ограничиваться легкомыслием, броскостью подачи и очевидностью решений. Уже требуются глубина и немножечко неудовольствия.

Вот именно: пора культивировать общественно полезное, художественно обусловленное н е у д о в о л ь с т в и е. Пора, знаете ли, усложняться. Вчера видел по телевизору третью серию «Ну, погоди!». Вот там, действительно, никаких подтекстов нет. Но разве это самое «Ну, погоди!» – наш художественный идеал?

Люблю глаза твои, мой друг,
С игрой их пламенно-чудесной,
Когда их приподымешь вдруг
И, словно молнией небесной,
Окинешь бегло целый круг…
Но есть сильней очарованья:
Глаза, потупленные ниц
В минуты страстного лобзанья,
И сквозь опущенных ресниц
Угрюмый, тусклый огнь желанья.

В этом классическом стихотворении Тютчева – целая поэтика, целое художественное направление. Вспомнил, когда досматривал Бартона. Хотя непосредственной связи, конечно же, нет. Но сущностная связь – очевидна. И даже технологическая связь – очевидна.

В фильме Бартона есть несколько таких, что ли, полумгновений, когда в жилах холодеет кровь. Не от того, конечно, что лихо отплясывают мертвецы. А от того, что в глазах искусственно созданных персонажей мелькает что-то подлинное, неподдельное. Искрит искусством! Хотя в целом, конечно, требуха на потребу.

Мелькает нечасто и ненадолго. Три-четыре эпизодика, р-раз, и погасло! Но это ничего, это правильно. В жизни равно такое же – внезапное и неуловимое.

Разглядеть чужие глаза – проблема. Мешают ресницы, веки, слезы, темные очки, прохожие или солнечный луч, яростно бьющий в твои собственные глаза. И поэтому никогда не знакомьтесь против света, на пляже! Лучше в лесу. Хотя, как показывает опус Тима Бартона, у этого способа пожениться есть свои серьезные недостатки.