Ирина Алкснис Ирина Алкснис Переход дипломатии к военным аргументам – последний звонок для врага

Можно констатировать, что Киев с Европой почти добились своего, а Вашингтон получил от Москвы последнее предупреждение, которое прозвучало в исполнении российского министра иностранных дел.

8 комментариев
Игорь Мальцев Игорь Мальцев «Файлы Эпштейна» открыли обыкновенный фашизм

Сдается мне, что вот это публичное насаживание свиной головы Эпштейна на кол – скорей дымовая завеса от того, что в реальности происходит сейчас в некоей группе «влиятельных лиц».

12 комментариев
Геворг Мирзаян Геворг Мирзаян Четыре условия устойчивого мира на Украине

Ни сегодня, ни завтра, ни через несколько месяцев никакого устойчивого мирного соглашения подписано не будет. Разве что на фронте или в украинском тылу произойдет такое событие, которое заставит руководство киевского режима (очевидно, не Зеленского) резко протрезветь и принять тяжелые условия.

18 комментариев
29 декабря 2005, 18:07 • Культура

Хиппи-мистик

Хиппи-мистик
@ profilebooks.co.uk

Tекст: Владимир Иткин

В своем романе медиевист-арабист Ирвин – человек, которого Макс Фрай назвал «подлинным шаманом», – еще раз показал, что из герметического знания и оккультной шизо-эзотерики можно соорудить увлекательный сюжет. Произведения Ирвина можно объединить в одну энциклопедию и назвать ее как-нибудь вроде «Хроник хоррора Чужого Голоса».

Фирменный прием – совмещение оккультного справочника и бесконечной галлюцинации, спроецированной то ли героем, то ли на героя – ранее автор использовал, чтобы возвести свои замки-тексты на пустынях аравийского мистицизма, позже – чтобы показать во всей красе зияющие дыры математики и квантовой механики.

В «Ложе чернокнижников» жертвой Ирвина стали цветочные шестидесятые. Это и понятно, бурная юность автора не прошла даром. Плюс оккультный опыт. Психоделический Лондон образца 1967 года тонет в дырявом океане измененного сознания его обитателей. Из всех щелей прут галлюцинации.

В «Ложе чернокнижников» жертвой Ирвина стали цветочные шестидесятые
В «Ложе чернокнижников» жертвой Ирвина стали цветочные шестидесятые
Но не один peace&love приходится на долю волосатого народа. Синий враг не дремлет. Главного героя «Ложи чернокнижников», съехавшего с катушек хиппи-социолога Питера, не спасет никакая субмарина. Как-то раз он видит на обложке битловского «Сержанта Пеппера» мрачную физиономию Алистера Кроули. Силы зла овладевают душой несчастного хиппи. Галлюцинаторная веселуха сменяется «Маятником Фуко» и «Ребенком Розмари».

- Роберт, можно ли сказать, что «Ложа чернокнижников» — стеб, издевательская пародия на оккультизм и эзотерику шестидесятых?
- Я бы не сказал, что «Ложа чернокнижников» — чистой воды развлекаловка. В романе очень много грустного, много ностальгии по временам, которые уже не вернутся никогда. В какой-то степени это роман о печальных компромиссах, на которые идет человек по мере своего взросления. Мне очень хотелось, чтобы книга была грустнее, чем она получилась, но что делать, если эпоха была такой бодрой и веселой!

- Нашел ли в романе отражение ваш собственный опыт? Я читал где-то, что Вы одно время чуть ли не были сатанистом.
- Нет-нет… Тут больше сказался не мой опыт, а опыт людей, которых я хорошо знал в шестидесятые. Сам я никогда не был членом сатанистских сект, хотя один раз и оказался зрителем черной мессы. Скучно это было, надо сказать.

- Ваш роман рассказывает о 1967-м, «Лете любви» в Англии. Скажите, чем, на ваш взгляд, отличался 1967-й в Англии от того же года в Америке?
- Мне трудно сказать, что происходило в Америке, – до 1980 года я не покидал пределы страны. Но нам, в Англии, тогда казалось, что Америка обгоняет нас года на два. Это касалось движения битников, хипповской культуры, экспериментов с ЛСД, Эсалена и подобных ему тусовочных мест. Только в том, что касалось рок-музыки, мы были на высоте. Другое отличие заключалось в том, что у нас не было войны, против которой мы протестовали и, конечно, в конце 60-х британское движение «Запрети бомбу» пошло на убыль… Первые английские хиппи в подавляющем большинстве были выходцами из городского среднего класса. Так что весь этот внешний вид и увлечения наркотиками распространялись достаточно медленно.

 Сны не ведают кульминации, изысканности, структурно обоснованных побочных сюжетных линий
Сны не ведают кульминации, изысканности, структурно обоснованных побочных сюжетных линий

- Можете ли вы вспомнить какой-нибудь безумный случай из вашей хипповской юности?
- Я хорошо помню, как стоял у магазина на Оксфорд Хай-стрит, царапая стену, и кричал своим друзьям: «Жизнь! Вы можете соскоблить ее с этих стен!» Но воспоминания мои достаточно грустные, и у меня нет особого желания возвращаться к ним. Лето 1967 года было долгим, очень жарким… бесконечные дикие вечеринки… но за всем этим стояла глубокая меланхолия. В течение нескольких месяцев или года пара-тройка друзей могли умереть от передозировки или сойти с ума.

- Как бы вы могли определить свой писательский метод?
- Письмо для меня — попытка выйти из своей личности, что-то вроде представления на сцене. Я выбираю себе роль, а затем даю этой выбранной мною роли свой голос.

- Сны в ваших произведениях занимают едва ли не центральное место. Однако в одном интервью я читал, что вы разочаровались в них. Почему?
- Сны – плохие рассказчики. Истории, которые они дают, – плохо сконструированная и лишенная дыхания дребедень типа «потом было это… а потом было то-то…» Сны не ведают кульминации, изысканности, структурно обоснованных побочных сюжетных линий. Они склонны повторяться. Они без особого смысла бубнят одно и то же о тревоге и беспокойствах. Когда я был молод, мне казалось, что сны могут дать что-то действительно великое, и я фанатично записывал все, что мне снилось. Теперь я в них разочаровался.

- А что пришло взамен?
- Не могу сказать, чтобы что-то пришло. Как романист я продолжаю работать с периферией мозга, с теми образами, которые можно увидеть, только-только пробуждаясь ото сна. Эта гипнотическая образность существует во мне всегда: стоит мне закрыть глаза, и я вижу людей, зверей, дома, дороги, цифры и прочие вещи, которые кружатся вихрем в водовороте вечного изменения. Об этом, кстати, я писал в своем романе «Изысканный труп».

- Был ли в вашей жизни мистический опыт?
- В шестидесятых я вступил в Североафриканский орден дервишей и испытал тогда (не один раз) ощущение экстаза и другие сверхестественные ощущения. Сейчас я не могу усомниться или отвергнуть этот мистический опыт, скажу только: я озадачен, что бы это все означало. Эти божественные и мистические прозрения занимают меня все больше и больше. Если же оставить в стороне мистику и экстаз, моя позиция такова: в суфизме содержится вся правда о человеческой природе. Но об этом очень трудно говорить и писать.

- Может быть, все-таки попробуете?
- Мне не хочется рассказывать о Суфийском ордене… Это было в Алжире. По стилю жизни там царило средневековье. Строго исполнялись мусульманские законы. Кто-то медитировал, кто-то читал дхиры (арабский аналог мантр) и принимал участие в суфийском танце. Ощущение Божественного присутствия там чувствовалось очень хорошо.

- Кто, на ваш взгляд, сейчас является лучшим английским писателем?
- Лучший из англоязычных писателей, пожалуй, Джон Апдайк. Лучший британский… ну, наверное, Патрик Ли Фермор, автор книг о путешествиях и мемуарист. Из молодых – замечательный романист Дэвид Митчелл.

- И последний вопрос. Расскажите о музыке, которую вы любите слушать.
- Поп-музыка шестидесятых оказалась на удивление живучей, так что я до сих пор слушаю Донована, Incredible String Band, Velvet Underground и Берта Янша. Еще я очень люблю английскую классическую музыку: Бриттена, Элгара, Вогана Уильямса. Кроме того, я коллекционирую ориенталистскую музыку Римского-Корсакова, Бородина, Сен-Санса, Равеля, Ипполитова-Иванова.