Игорь Манцов: Приговоренный к смерти заговорил

Во второй половине 50-х Америку взбудоражило жестокое убийство. Два негодяя уничтожили в Канзасе фермерскую семью: отца с матерью, сына с дочерью.

Негодяев поймали, присудили к высшей мере и повесили. Обо всей этой истории лидер модных нью-йоркских салонов, автор «Завтрака у Тиффани», а также десятка других малоформатных произведений, щеголь и чудак, гей и романтик Трумэн Капоте написал психологически насыщенную книгу, которая принесла ему небывалую славу с немалыми же деньгами.

В нью-йоркских салонах он с жаром рассказывает об общении с убийцами, к которым втерся в доверие. В тюремной камере он травит байки про тяжелое детство и про звездные знакомства

После этой истории Капоте фактически ничего не создал, только наброски, исключительно мелочевку.

Фильм, однако, не биографический, но метафорический.

Внутренней энергии ему явно не хватает, «Infamous» не шедевр.

Однако посмотреть его любопытно, а разобраться с ним невредно.

Как всегда, про название. Когда в прошлом году картина открывала Венецианский фестиваль, в нашей прессе ее обозвали «Печально известный». Однако потом остановились на варианте «Дурная слава», который, видимо намеренно, дублирует название старинного хичкоковского шедевра с Ингрид Бергман и Кэри Грантом, от 1946 года, однако плохо согласуется со смыслами, которые закладывал Макграт.

Фильм Хичкока, кстати, именуется в оригинале «Notorious». Вариант «Дурная слава» неуместен и в этом случае. Хорошо помню свое глубокое недоумение при первом просмотре хичкоковского шедевра, ведь никакой «дурной славой», ничем таким вот глобально-определенным там даже не пахнет.

Исходное прилагательное notorious – это вам не предельно тяжелая отвлеченная категория «дурная слава». У Хичкока базовый мотив картины – легкое недоумение, которое испытывает общественность в отношении к ветреной, но, как выясняется, верной и самоотверженной героине.

Никакой такой «дурной славы» – героиня разве что слегка ославлена.

Разница, кто понимает.

В словаре нашел соответствующее духу картины русское значение: «пресловутая», вот так бы и поименовать.

Почему бы нет?

Может, потому, что в нашей традиции – употреблять тяжелые концепты, бомбить ядерными зарядами. Это было продуктивно в эпоху титанов, в эпоху Толстого и Шолохова, в эпоху «Войны и мира» с «Поднятой целиной», в эпоху имперской мощи или «Бури и натиска».

Сегодня относительное затишье, нет ни титанов мысли, ни зубодробительных идей. Надо бы продуктивно разобраться с минувшими временами и поднакопить сил, то бишь концептов. Мы еще не способны помыслить мощно, но никто не может помешать нам быть точными.

Там, где англосаксы работают на полутонах, наши огрубляют.

Там, где они утонченно усложняют, наши зачем-то варварски упрощают.

Холодную войну проигрывают вот эдаким образом, на словах.

В начале было Слово.

Словом все и определяется.

А запускать ракеты никто и никогда, скорее всего, не отважится.

Не хватает слов и понятий?

Это, между прочим, серьезная ментальная проблема.

А бездумные заимствования заканчиваются драматизмами.

Кадр из фильма «Infamous»

Работа по адаптации и перевариванию чужих смыслов должна быть в здоровом обществе приоритетной. Лучше недоесть и недоспать, однако разобраться. Порочная идеология комфорта должна быть наконец объявлена вне закона.

Именовать картину «Дурная слава» только потому, что notorious и infamous в некоторых частных случаях синонимичны, а на слуху у неразборчивых прокатчиков-синефилов название хичкоковского шедевра – значит следовать логике отупляющей коммерческой рекламы.

Значит без необходимости уменьшать число сущностей.

…В случае Макграта вариант «Дурная слава» еще более неприемлем, нежели в случае Хичкока.

Посмотрите картину «Infamous» – где здесь «дурная слава»?

Применительно к кому из персонажей это словосочетание могло бы употребляться?

Концы с концами не сходятся, смысл элиминируется, сквозное действие становится делом невозможным. Именно с таких вот безответственных игр и начинается в обществе разврат. Да лучше бы показывали голых девок, чем вот так издеваться над понятиями.

У прилагательного infamous есть юридический оттенок: «лишенный гражданских прав вследствие совершенного преступления (о наказуемом)». Поскольку картина о людях, отторгнутых обществом по причине того, что они нарушили закон, об убийцах, именно этот юридический оттенок и должен работать на переднем плане. Значения «имеющий дурную репутацию», «позорный», «бесчестный», «пакостный» или «мерзкий» должны мерцательно присутствовать в качестве фона. Во всяком случае, поначалу.

Все это очень важные моменты!

По сути, русскоязычные варианты названий обоих фильмов – это неправильные интерпретации, подобно зловредному чипу вмонтированные в тело фильма.

Понять хоть что-нибудь у Хичкока или Макграта, приняв на веру значение «дурная слава», совершенно невозможно.

Что называется, не в ту степь.

Картина Макграта вот о чем.

Сначала действительно работает юридический план словечка infamous. Двое мужчин, одного из которых играет нынешний Джеймс Бонд – Дэниел Крейг, намереваются украсть у трудолюбивого фермера десять тысяч долларов.

Они проникают в дом, но сейфа не обнаруживают. Тогда связывают всю семью по рукам и ногам.

Они в растерянности, убивать они не собирались. Парни играют друг у друга на самолюбии, вот нервы и не выдерживают. Один убивает мужчин, другой – женщин.

Их ловят, осуждают на смерть. Пока убийцы пишут апелляции, проходит пять лет. Парни отчуждены от общества, они «лишены гражданских прав», и они «печально известны». Безусловно, нечисты, мерзки и пакостны.

Как вдруг из общества, которое их по справедливости отвергло, приезжает талантливый, артистичный Трумэн Капоте.

Поначалу Макграт дает этот визит в режиме едкой социальной сатиры. Столичный повеса ведет себя в глухой американской провинции как барин: «Я репортер. Я приехал из Нью-Йорка, чтобы провести психологическое исследование деревни!»

Все от него шарахаются. Полицейский объясняет ему, что речь идет о жестоком нераскрытом убийстве и что обстоятельства как минимум драматичны. Но писателя это не останавливает: «Мне все равно, что и как там происходило. Мне наплевать, раскрыто оно или нет. Я изменю каждое слово, которое Вам не понравится. Результат будет таким же новым, как и яйцо, которое только что снесено…»

Кривляка в оранжевом шарфе, обаятельный капризуля, которому на первых порах никто не хочет помогать, над которым посмеиваются.

Но Трумэн Капоте знает их слабые места. Он глушит обывателей громкими именами. Дженнифер Джонс, Ава Гарднер, Петер Лорре, Джон Уэйн, Джон Хьюстон, Хэмфри Богарт, Фрэнк Синатра и Марлон Брандо были у него в собеседниках, приятелях или партнерах по карточной игре.

Провинция, что называется, фигеет. Его приглашают во все мыслимые гости. Он втирается в доверие к обоим преступникам.

Дик ему мало интересен, но в другого, Перри, он едва ли не влюбляется. Перри сражен красноречием столичной штучки.

Недоверчивый Перри соблазнен рассказами о знакомстве писателя с Марлоном Брандо…

Итак, Трумэн Капоте вовсю пересоздает действительность. В нью-йоркских салонах он с жаром рассказывает о своем общении с канзасскими убийцами, к которым втерся в доверие. В провинции же и в тюремной камере он травит байки про свое тяжелое детство и про свои звездные знакомства.

Где врет, а где нет, не вполне понятно.

И вот здесь, на этом сугубо повествовательном пути, Макграт смещает акценты. Юридический план словечка infamous отступает на второй план. На первый план выходят значения «позорный», «бесчестный», «пакостный», «скверный» и «мерзкий».

Определения эти мерцают с утроенной силой, однако все они имеют прямое отношение не к преступникам, которые приговорены и которых как бы уже нет, но – к миру. К обществу, которое по справедливости их отвергло, выплюнуло, изблевало.

Общество это, которое пересоздает себя посредством ювелирной игры в слова, ежесекундно лжет и лицемерит. Трумэн Капоте играет в обществе двусмысленную роль творца.

Роль эта ему и по силам и не по силам.

Он не может остановиться, он претерпевает одновременно и успех и крах.

Вот характернейший эпизод картины. Перед казнью преступников Капоте, который давно закончил книгу так, как и ему, и обществу было выгодно, советует убийце по имени Перри: «В самом конце ты должен извиниться!» Перри искренне недоумевает: «Но убитых мной это не вернет». Писатель знает, что делает: «Это, однако, покажет тебя человечным!»

Писатель, повторюсь, уже написал то, что нужно. Книжка лежит в издательстве, она не может выйти в свет, покуда преступников не повесят. Капоте влюблен в живого человека, в Перри, однако Капоте еще и раб лампы, то бишь общества, которое он обслуживает и с ладони которого кормится.

Писатель лжет, объявляя, что Перри перед смертью извинился. Перри не извинился, и мы видим это своими глазами. Перри говорит персонально Трумэну Капоте: «Я тебя не забуду».

Только и всего.

Однако полицейский утверждает, что перед казнью Перри произнес иное: «Мне нечего сказать», а потом даже: «Давайте побыстрее!»

Кадр из фильма «Infamous»

Каждый лжет в соответствии со своей внутренней выгодой, своей социальной ролью. И в этот момент ситуация переворачивается. Внезапно единственным честным человеком на экране оказывается страшный убийца Перри, который отказывается «хорошо выглядеть», отказывается стилизовать «человечность».

В этом месте Трумэн Капоте бледнеет, зеленеет и убегает с места казни куда-то на улицу, под дождь.

Пока замечательный художник слова придумывал жизнь, преступник ее реально проживал. Страшную, грешную, такую, какая получилась.

Это очень сильная драматическая коллизия!

У Макграта не вполне получилось ее реализовать. Бог знает почему. Повторюсь, до подлинного, до высокого драматизма картина недотягивается, однако недюжинный замах авторского коллектива, по мере сил возгоняющего документальную историю до сюжета универсального и вневременного, следует оценить наивысшим баллом.

Трумэн Капоте, его друзья и его издатели, его читатели и его нью-йоркский любовник, ревнующий к Перри, – все они очень ждут смерти канзасских убийц. Причем дело тут совсем не в любви к истине, не в патологической праведности. Просто книга давно написана, жизнь, таким образом, запрограммирована, а в результате юридических проволочек, не нужных никому, кроме обреченных на казнь злодеев, программа не выполняется. Какая досада!

Это тем более раздражает, что двоих преступников нисколечко не жаль, ведь они выключены из общества, они, что называется, infamous.

После казни, после выхода книги, в которую он «вложил всего себя», Трумэн Капоте становится «самым популярным автором в Америке». Он перестает писать.

Что-то умерло в нем вместе с Перри. Жизнь Капоте изменилась после его соприкосновения с действительностью. Писатель соблазнил убийцу, раскрутив его на откровенный разговор, но обжегся.

Тема соблазна, мотив «мир лежит во зле» реализованы здесь ненавязчиво, но последовательно.

Мать Капоте страстно желала уехать из заштатной Алабамы в Нью-Йорк и «стать своей на Парк-авеню». В результате она бросает и мужа, и сына, а потом кончает с собой. Ровно то же самое делает и потерпевшая социальную неудачу мать Перри.

Но ведь и старушка Банни, та самая канзасская фермерша, с которой жестоко расправились преступники, по рассказам соседей, тяготилась работой на ферме. Все эти люди неуловимо похожи, все они в той или иной степени транслируют зло, передают его как эстафетную палочку, будучи озабочены тем, чтобы получить в пользование как можно больше пресловутых «гражданских прав».

Перри не хватало отца. Трумэну не хватало отца. В результате они встретились и даже понравились друг другу, но ни счастья, ни элементарного удовлетворения никому из них эта встреча не принесла.

Путешествие Трумэна Капоте в канзасскую деревню – словно путешествие в инобытие. Он гиперактивно участвует в жизни общества и до, и после поездки: салоны, сплетни, пересуды, интриги, суета сует. Но в промежутке, но между – было прикосновение к чему-то подлинному.

Там, где гражданские права не имеют ни смысла, ни значения, располагается территория не быта, но бытия. Средние постановщики вроде Дугласа Макграта по-настоящему обжить эту территорию не умеют. Вектор движения, однако, указан верно.

Уже большое дело.

Кому-нибудь пригодится.