18 января, четверг  |  Последнее обновление — 16:24  |  vz.ru
Разделы

Чего США добиваются от Казахстана

Ирина Алкснис, обозреватель РИА «Новости»
В самом конце декабря 2017 года стало известно, что 22 миллиарда долларов Национального суверенного фонда Казахстана были заблокированы на счетах бельгийского филиала американского Bank of New York Mellon. В этой истории прекрасно все. Подробности...
Обсуждение: 12 комментариев

На Западе начали подозревать, что мы немножко отличаемся от них

Руслан Осташко, политолог
Вы наверняка знаете поговорку, что русские очень медленно запрягают, но зато очень быстро едут. Так вот, сейчас есть повод поговорить о том, что к нашим европейским партнерам применима аналогичная, только более обидная поговорка. Подробности...
Обсуждение: 28 комментариев

Одиночество Путина

Андрей Бабицкий, журналист
Еще лет пять назад я с негодованием отверг бы саму вероятность того, что с моего языка сойдут подобные слова, что я не буду стесняться выражать свое уважение российскому президенту. Подробности...
Обсуждение: 210 комментариев

    Новинки международного автосалона в Детройте скоро доедут до России

    В США открылся Детройтский автосалон. Именно с него начинаются крупнейшие автомобильные события года. Кроме представленных концептов, таких как Infiniti Q (на фото), мировые автопроизводители порадовали премьерами, которые доедут до российских автосалонов в этом году
    Подробности...

    В пермской школе № 127 произошла резня

    Массовая резня произошла в пермской школе № 127 в первый день учебы после зимних каникул. По последним данным, пострадали 15 человек, 12 из них госпитализированы, один ребенок, четвероклассник, находится в критическом состоянии
    Подробности...

    Второй дивизион С-400 заступил на дежурство в Крыму

    Второй дивизион ЗРК С-400 «Триумф» заступил на боевое дежурство по противовоздушной обороне на крымском мысе Фиолент под Севастополем. Боевые расчеты развернули пусковые установки, осуществили топопривязку и начали отслеживание целей
    Подробности...

        НОВОСТЬ ЧАСА:Представлены эскизы формы российских атлетов на Играх в Корее
         |  vz.ru

        Читайте также

        Лена Элтанг: «Внутри коровы…»

        Автор видит божественные сны, чтобы суметь рассказать их тем, кто видит земные
        Поэтесса Лена Элтанг    7 февраля 2008, 10:22
        Текст: Дмитрий Дейч

        Роман вильнюсской поэтессы Лены Элтанг «Побег куманики» высоко оценили не только читатели, но и критика. Обозреватель газеты ВЗГЛЯД назвал его «лучшим русским романом последних лет». В конце декабря Элтанг закончила новую прозу под странным названием «Ведьмынемы».

        Об этих двух романах, рассказывающих о странствиях Мозеса и приключениях Луэллина, а также о путешествиях самой писательницы и особенностях письма Лену Элтанг расспрашивал Дмитрий Дейч.

        «Нестерпимо наблюдать за игрой в шахматы, когда запрещают подсказывать»

        – Читая и перечитывая «Куманику», всё время ловлю себя на ощущении, что текст этот похож на отпечатки пальцев: читая, я вижу тебя пишущую, шевелящую губами, проговаривающую одну за другой все эти мозесграммы вслух, иногда кажется (конечно, я далек от того, чтобы верить своим чувствам), что я даже вижу уголок пространства за твоим плечом. И вот, пользуясь случаем, хочу спросить: верно ли, что часть этого текста написана на корабле?
        – Скажем так, слухи о моих путешествиях сильно преувеличены.

        Зато верно другое – я хорошо знаю Барселону и Мальту, так что, выбирая места на земле, о которых пишет Морас, я думала недолго, взяла одно из любимых и одно отвратительное.

        В новом же романе действие происходит в Уэльсе, который я знала довольно слабо, так что пришлось начать с того, чтобы приехать туда на месяц, вдоволь нагуляться и как следует оглядеться. Мне нужно было найти на берегу Ирландского залива город, который мне давно мерещился, и, разумеется, основное место действия – ведьмин пансион, Каменные Клены.

        И я его нашла.

        Когда же, вознамерившись там поселиться, я разговорилась с хозяином, оказалось, что это отставной профессор микробиологии, занимался той же темой, что моя мама, и, к тому же, знает ее имя по нескольким монографиям, еще с 80-х годов.

        Это ведь хороший знак, верно?

        – Когда я думаю о топографии твоей книжки, довольно трудно себе представить, что мир этого текста отражается в витринах каких-то городов, куда можно приехать, где можно отыскать пансион, булочную или порт, тот самый, те самые... Меня это удивляет. Кажется, вся эта книга, вся целиком – у меня на столе, и нет никаких ниточек, протянутых наружу. Вообще, нужен ли тексту мир? Социум? Имеется ли безусловная связь между миром, который мы всякий раз выдумываем заново – во время чтения, и тем миром, который мы выдумываем, когда смотрим в окно или в иллюминатор?
        – В одном древнем папирусе сказано: «Бог создал сновидение, чтобы указать путь спящему, глаза которого во мраке». Позволю себе перефразировать это замечание: Автор видит божественные сны, чтобы суметь рассказать их тем, кто видит земные.

        Заметь, что никто не утверждает, что божественные сны интереснее.

        Когда я начала писать «Куманику», у меня не было в рукаве никакой истории, всё складывалось само собой – сначала дневник Мораса, который писался с той же скоростью, с какой появлялся в Интернете, потом люди, которые ему снятся, потом люди, которые снятся этим людям, эт сетера.

        Череда безумных – жестоких и радостных – совпадений, сопровождавших написание этой книги, держала меня в напряжении, мне приходилось то и дело угадывать, что сие значит, как с этим бороться и надо ли. Ты не видишь нитей, протянутых наружу, а я помню нитки, протянутые извне, некоторые нитки оказались весьма суровыми, а пара-тройка смахивала на корабельные канаты.

        Что касается связи с витринами, окнами и прочими флюгерами, то, на мой взгляд, писатель здесь хозяин, а хозяин – барин.

        Разумеется, можно писать историю, которая происходит в зимнем промозглом Уэльсе, сидя в уютном кабинете в вильнюсской мансарде. Я так и делаю. Но увидеть Уэльс мне нужно непременно, надо же узнать, что сходни припорошены солью, овцы помечены синим по белому и любят залечь бок о бок у самой дороги, туман оседает на вереск ледяными каплями и тому подобные вещи, которые могут вовсе не пригодиться.

        Когда я начала писать «Куманику», у меня не было в рукаве никакой истории, всё складывалось само собой
        Когда я начала писать «Куманику», у меня не было в рукаве никакой истории, всё складывалось само собой

        – Уэльс мне кажется страной невероятно романтичной. Когда я говорю «Уэльс», тут же всплывают в сознании крохотные домики посреди болот, деревья с такими корнями, что при одном взгляде на них становится ясно: если бы этот дуб увидал тебя, то сумел бы разглядеть в чертах твоего лица всю плеяду твоих пращуров. Овцы, туман, что еще? Что вообще происходит в этой книжке?
        – Ничего особенного не происходит, валлийские каникулы – лиловые холмы, похмелье, скрип чердачных балок зимней ночью, подневольный секс, обломки кораблей на дне, воображаемая смерть, вездесущая осока.

        – Интригует. Кажется, я был прав: история – романтическая, не без привидений... По этому поводу: как ты вообще относишься к литературе «беспокойного присутствия»? В «Куманике» некая «остросюжетность» – или назови это «занимательностью» – выглядит несколько искусственной, сделанной. Так мне показалось. Вообще, каково место интриги в тексте? Можно ли без нее?
        – Мое любимое китайское высказывание на эту тему звучит примерно так: «Нестерпимо наблюдать за игрой в шахматы, когда запрещают подсказывать».

        И, признаться, это всё, что я знаю про интригу.

        Занимательность в «Побеге куманики», как ты верно заметил, неаккуратно приклепана, и это не удивительно – негоже браться за толстый роман, не имея в запасе приличной истории, а имея лишь то, что французы называют сентиментальные осложнения (лет пятнадцать назад в парижских газетах мне приходилось читать объявления о знакомстве, которые так и озаглавлены: une relation sensuelle sans complication).

        Не могу сказать с уверенностью, что к январю 2008 года автор научился рассказывать истории, но вот что автор понял наверняка: то, что ты называешь беспокойным присутствием или интригой, а я называю нервом (если, конечно, мы говорим об одном и том же), может здорово пригодиться, когда ты затеваешь длинное повествование и хочешь заставить читателя выслушать его до конца. Но может и не пригодиться.

        Детективная линия, как ни парадоксально, является – на мой взгляд – самым слабым фактором напряжения, потому как читатель увлечен одним пылающим вопросом, например убийца ли дворецкий, а настоящее электричество в тексте должно порождаться как минимум четырьмя.

        Как, скажем, в рыцарских романах – если признавалось необходимым отрубить голову рыцарю четыре раза, то четыре раза и отрубали голову, такова несравненная горячка средневекового воображения!

        – Каковы же эти четыре всадника читательского внимания? И в самом ли деле они – пожизненные спутники всякого чтения? Я в данный момент читаю «Самосев» Филиппа Жакоте в переводе Бориса Дубина – около 150 страниц дневников поэта. Он начал эти записи в 50-х, последние датируются 90-ми. Я читаю это запоем, ни один детектив не написан увлекательнее. Или – книги Сосноры, где нет даже намека на сюжет, вернее – есть несметное количество сюжетов, каждое предложение – отдельный сюжет. Я к тому, что дневники Мозеса для меня – роман в романе. Собственно, вся книга для меня – в этом. Я их перечитываю, я их цитирую, я читаю книжку, которую ты мне прислала, ученикам на уроках тайцзи-цюань в качестве примера удивительной точности в искусстве. Что если оставить изюм, а булку пустить на корм голубям?
        – Тот, кто берется за дневники поэта, заслуживает своей добычи!

        И если я скажу, словами того же Мораса, что в небесном парке аттракционов поэзия – чертово колесо, а проза – колесо обозрения, то на какую карусель ты определишь дневник де Виньи или записи Михаила Кузмина?

        Дневник Мораса и подобные ему – это чтение, живущее вне законов жанра, по своим правилам цветения и увядания и в особой экологической нише. Чтобы иметь возможность говорить без запинки, не отвлекаясь на перипетию и эксод, Морас отдыхает от сюжета, как тот вестник в «Песни о Тримре»:
        Вестник, сев отдохнуть, часто весть забывает;
        А тому, кто разляжется, лгать всего легче.

        Такой дневник можно писать сколько угодно, признаюсь, я с трудом заставила себя прервать дозволенные речи и отдать рукопись в издательство.

        Что до четырех всадников, то это число произвольное, всадников может быть и целая стая, но, раз уж я попалась на цифре четыре, то изволь – боль и неведение, влечение и отвращение.

        – Хорошо сказано. Представил читателя, которого словно бы покачивает на волнах: боль >>> неведение >>> влечение >>> отвращение. Буддийский пейзаж. Но где тут автор? Откуда приходят эти волны и куда они катятся? Вот что мне не дает покоя: чем мы вообще занимаемся, когда пишем?
        – Море, гм... Ну, если тебе угодно рассуждать о стихиях, то автор там, где зрение сливается с солнцем, вкус с водой, а речь с огнем.

        Причем, если верить Упанишадам, то этот слияние обозначает смерть Автора.

        И некому вместо него умереть, просто так – из любви и щедрости, как сделала Альцеста, согласившись умереть вместо хитрюги Адмета.

        Приходится самому.

        Кто-то другой вряд ли так сыграет в мои городки, как говорил один парень, переезжая из города в город.

        Чем мы занимаемся?

        За всех ответить не берусь, но могу сказать по крайней мере за двоих.

        Талант медленно убивает тебя, пока ты пишешь, и быстро добивает, если ты останавливаешься.

        Я протаскиваю себя через новый текст – чтобы посмотреть, что от меня останется после того, как я скажу, прокричу, прошепчу всё, что хотела сообщить человечеству
        Я протаскиваю себя через новый текст – чтобы посмотреть, что от меня останется после того, как я скажу, прокричу, прошепчу всё, что хотела сообщить человечеству

        – То есть письмо – это умирание? Если основываться на ощущениях (физиологического свойства), письмо мне представляется, наоборот, эликсиром, способным вернуть к жизни. Затворяясь от людей, я открываюсь миру, и мир проливается в меня, обостряя до крайности все силы восприятия, делая внутреннее зрение таким острым, что, кажется, оно способно царапать бумагу. Я думаю, что письмо – сильнейший наркотик. И – не верю в «талант» или «гений». Я знаю, что писать могут все. Другое дело, что если смотреть на письмо как процесс, неизбежно приводящий к публикации, тут вступают в действие другие механизмы – социального свойства, и начинается «литература». Существует ли для тебя эта разница? Что такое «публикация»? Что для тебя «признание» или «талант»?
        – Мир в тебя проливается? Везет же людям.

        У меня, судя по всему, на парте мира чернильница-непроливайка.

        Насчет того, что писать могут все, – это да. Что касается таланта – слово «гений» я не произносила, заметь, – то я воспринимаю его как своего рода заемное письмо. Ты должен платить по векселю, и платишь, и платишь, покуда не признаешься в своей несостоятельности, а признаешься – пожалуйте, сударь, в долговую яму молчания. Те, кто носит в себе талант, знают об этом, и кредитор у них один на всех, а читателей может и вовсе не быть.

        А что кредитор делает с теми, кто совсем не платит, хорошо видно в левой части триптиха Иеронима Босха под названием «Воз сена»: там они превращаются в неприятных насекомых и скорпионов и, к тому же, падают на скалы.

        Страшно, да?

        – Не то слово! Недавно я говорил с Андреем Сен-Сеньковым, и он сказал, что письмо похоже на инвазию. «Что-то попадает внутрь. Там растет. Потом больно вылезает» – вот что он сказал. Доктор Сеньков. Хотел бы я понять, почему у нас настолько разная физиология письма.

        Ведь если всё так больно и страшно, мы должны ненавидеть письмо. Мы должны бояться его или, по крайней мере, опасаться – как опасаемся болезней или разбойного нападения. Или – пользуясь твоей метафорой – нежданных кредиторов.

        Но мы любим его. Мы пишем потому, что письмо – это наслаждение. Или нет?
        – Перефразируя высказывание Марселя Дюшана о Боге, можно сказать: «Нет, я не верю в Текст. Текст – это изобретение человека. Только кто же в это поверит?»

        Для меня письмо – это акт возрождения. В Индии, например, подлежащего возрождению протаскивали через золотую корову – причем вынимали именно оттуда, откуда телята появляются.

        А я протаскиваю себя через новый текст – чтобы посмотреть, что от меня останется после того, как я скажу, прокричу, прошепчу всё, что хотела сообщить человечеству. Даже если человечество и слушать не станет.

        Насколько пребывание внутри коровы способно меня усладить – это уже наше с коровой темное и необъяснимое соучастие.


        ← На главную страницу Письмо в редакцию Подписка на новости
         
         
         
        © 2005 - 2017 ООО Деловая газета «Взгляд»
        E-mail: information@vz.ru
        .masterhost Apple iTunes Google Play
        В начало страницы  •
        Поставить закладку  •
        На главную страницу  •
        ..............