Этническая тематика затронула даже аукционы. Воистину пора перечитывать «Абиссинские песни» Гумилева!
Возвращение к истокам
Сам вопрос о местонахождении предметов «примитивного искусства» до сих пор остается одним из самых больных |
Пожалуй, европейское искусство начала ХХ века в чем-то напоминает Калибана, пришедшего в ярость от собственного отражения. За той лишь оговоркой, что Калибан и правда был безобразен, а вот Европа как раз переживала belle époque. То есть была даже чересчур прекрасна. И вот на смену нарциссизму века XIX приходит полное неприятие достигнутого совершенства, и в поисках вдохновения художники обращаются к истокам человечества.
Значение африканского искусства для современной культурной среды сложно переоценить. И ломаные линии «Авиньонских девиц» Пикассо, и лебединые шеи Модильяни, и даже округлый «Поцелуй» Бранкузи – все они были бы невозможны, если бы не увлечение примитивизмом. Как известно, новое – это хорошо забытое старое. Потому нет ничего удивительного в том, что современные коллекционеры готовы выкладывать тысячи и тысячи евро за какую-нибудь в высшей степени своеобразную маску. В конце июня в галерее Charpentier в самом центре Парижа – 8-й округ, оплот белой буржуазии – кипели африканские страсти. На кон были поставлены чуть ли не магические для истинных ценителей артефакты из коллекций ведущих профи – Николь и Джона Динтенфасс, Рожера Вальтурну, Андреа Портаго, Хельмута Заке и т. д. В джунглях имен покупателей не разобрался бы и самый опытный аукционщик, пусть большинство и были европейцами.
Кстати, сам вопрос о местонахождении предметов «примитивного искусства» до сих пор остается одним из самых больных. Возвращения утерянного культурного фонда требуют Нигерия, Египет и ряд других стран. Имперские амбиции Европы в свое время заставили ее перетащить в свои музеи не только золото ацтеков, но и экзотические маски и статуи племен Африки, поделки маори и вообще все, чего касалась рука белого человека. «Слава нашему хозяину-европейцу!» – как писал когда-то Гумилев.
Аукцион джунглей
На кон были поставлены чуть ли не магические для истинных ценителей артефакты из коллекций ведущих профи |
Аукцион – своеобразное признание статуса «искусства» за любым продуктом деятельности человека. Будь то парик Энди Уорхола или брошь принцессы Маргарет, уходя с молотка за некую сумму, они легитимизируются в культурном пространстве. Поэтому на этот раз символом признания стали 11 млн. долларов – почти вдвое больше, нежели абсолютный рекорд Sotheby’s 1990 года – коллекция Гарри Франклина (7 млн.).
Поэтому если самая дорогая из ритуальных индейских кукол хопи-качина (Hopi kachina) – Шалако Манна, лот 75 – продается за 269,6 тыс. долларов, значит эти куклы нашему обществу необходимы. Необходимы столь же, сколь и бронзовая пластина из Королевства Бенин (Нигерия, XVI-XVII вв., лот 122), проданная за 964 тыс. Или, например, статуя урхобо (лот 95, продана за 1 132 тыс.). Может быть, чтобы бремя белого человека ощущалось тем сильней, чем дороже платишь? Может быть, чтобы поддержать «культурное разнообразие», утверждаемое Европой в качестве государственной политики? А может, чтобы почувствовать собственное превосходство, повесив, например, картину Нингура Напуррула (лот 68, продана за 66 тыс.) рядом с картиной Климта или того же Пикассо, одним из портретов Ольги, например.
Впрочем, понятия о красоте у всех разные. Иначе бы галерея Алана Монбризона в Париже не проводила аукционы африканского искусства (это вдобавок к официальным Christie’s и Sotheby’s, проходящим четыре раза в год). Сколько бы ни стоили венецианские маски на мосту Риальто, но таких прибылей они не приносят. Так, маска из Габона на аукционе Drouot в июне была выставлена за 250 тыс. евро, а продана за 950 тыс. А знаменитая теперь маска «Нгиль» была продана почти за 6 млн. Кстати, именно на этом аукционе целых 8 лотов превзошли цену в 1 млн. – коллекция Пьера Веритэ, которую он начал собирать с 20-х годов, была распродана в мгновение ока. В определенной степени это была последняя коллекция такого масштаба, по словам экспертов, – большая часть артефактов до этого никогда не выставлялась публично. Теперь же некоторые из них можно будет увидеть в недавно открывшемся Музее Бранли.
Есть Музей этнографии в городе этом…
Возвращения утерянного культурного фонда требуют Нигерия, Египет и ряд других стран |
Французы славятся тем, что открывают сомнительного признания музеи. Треть столетия назад Париж кипел от возмущения по поводу Национального центра искусств имени Жоржа Помпиду, еще одного амбициозного политика. С архитектурной точки зрения вывернутая наизнанку фабрика современного искусства, бесспорно, в пейзаж не вписывалась. Потом привыкли, гордятся даже. Уж больно коллекция хороша. Кстати, в тему: сейчас в музее проходит выставка «Африка Ремикс», представляющая современную Африку неискушенным политкорректным парижанам.
Видимо, лавры Помпиду не дают покоя и Жаку Шираку, раз уж он решил создать свой центр искусства. В конце июня на набережной Бранли был открыт музей примитивного искусства народов Африки, Азии, Океании и Америки. Проект стоимостью 300 млн. евро в высшей степени амбициозен. Ширак вынашивал его шесть лет – и вот наконец воплотил. Об уместности и корректности момента предоставим судить другим.
Для того чтобы построить идеальный музей Ширака (как в свое время идеальный музей Мальро), пришлось разрушить два любимых парижанами исторических здания – Музей искусства Африки и Океании и этнографический отдел Музея человека. Шило на мыло или внедрение нового подхода к культурной истории, это покажет время. На предшествующей открытию пресс-конференции ведущие кураторы, директора музеев, историки, антропологи и политики распинались о том, насколько подобный музей был необходим.
Впрочем, на пресс-конференции вскрылась и основная проблема. Цели политические, конечно, оправдывают любые средства, потому-то им и подчинены экспозиции новоявленного «музея политкорректности». Но вот не чересчур ли театрализованное получилось действо? New York Times рассказывает забавнейший анекдот, имевший место после пресс-конференции. Кристин Эмме, куратор коллекции азиатского искусства, показывает вьетнамское чучело годов этак 70-х, на спине которого нарисован американский Б-52, сбрасывающий, вестимо, бомбы. Она хотела расположить за ним зеркало, так, чтобы посетителям была видна картинка. Руководство возразило, что в этом случае «мизансцена будет испорчена».
Далее можно, вторя американскому критику, горестно качать головой: что, мол, большинство рассчитанных на посетителя музеев, будь то Лувр или Эрмитаж, рассматривают произведение искусства с точки зрения его колоритности. Сможет произвести нужный эффект, потрясти, заставить потерять дар речи? В этнографических же музеях каждый артефакт помещен в соответствующую социально-культурную среду: так, маска будет иллюстрировать религиозные представления о мире, а фреска – народные обычаи. Потому ценность подобной коллекции в обычном музее мало чем отличается от коллекции, скажем, Андреа Портаго.