Андрей Мирошниченко: Интернет – дешевка

Я еще молодой журналист, но застал – изучал линотипы и даже видел, как наборщики шилом теснят стойкие оловянные литеры, чтобы воткнуть между ними шпацию. Старая добрая печать – это название процесса и одновременно название целого класса СМИ, который теперь модно называть принтом. То есть печатью.

Отовсюду слышны рассуждения о том, что принт «уйдет в провода» – в Интернет. И с тем умрет. Финансовый кризис, убивающий издания совсем по другим причинам, еще более подстегнул разговоры о смерти газет и переходе журналистики в Интернет.

В классических СМИ обязательно сохранится публичная значимость печатного слова, основанная на принципе limited edition

Но что-то внутри меня противится этим прогнозам. Это либо ретроградство, либо подозрения, что в принте есть нечто, чего не может быть в Интернете. И поэтому классическая печать не умрет.

Прогнозы о смерти газет обычно подкрепляют высказываниями каких-то баффетов. Кажется, здесь есть некоторая подмена. Инвесторам – инвесторово. На самом деле и кризис, и баффеты говорят о проблемах прежней модели медиабизнеса. Да, видимо, медиамагнатство, каким мы его знали с конца XIX века, заканчивается.

Однако проблемы медиабизнеса, скорее всего, свидетельствуют о смене экономической и, возможно, культурной модели, но еще не о смерти самого феномена печатных СМИ. Диагнозы попутаны.

Экономика вторична. Если в принте есть нечто, чего не может дать читателю Интернет, то экономические модели для такого принта уж как-нибудь образуются.

Итак, в очищенном виде вопрос звучит так. Способен ли Интернет заменить принт полностью и без остатка? Если да, то принт умрет. Привычка, традиции – это вопрос времени. Принципиально все равно умрет.

Тот же вопрос можно сформулировать немного иначе: есть ли в печатных СМИ что-то специальное, печатное, которое не может быть обеспечено Интернетом? Если да, то принт выживет. И найдет потом новые экономические формы.

Очевидное преимущество прессы сейчас – простота оглядки. Бумажное СМИ можно охватить одним взглядом. Особенно газету, но и журнал можно: газету просмотрел, журнал пролистал, все сразу видно. Даже незнакомую газету можно взять и за три минуты вычленить чтиво или выбросить. Принту почти не нужна навигация.

Тогда как для интернет-СМИ навигация – особая головная боль. Ни одно интернет-СМИ за три минуты не просмотришь. В незнакомом интернет-издании – надо мучительно врубаться в навигацию, костеря логику создателей. В знакомом интернет-СМИ – надо кликать и открывать кучу окон, потом каждое из них просматривать. Да еще и невольно вчитываться (раз уж открыл), ловя себя на мысли: на кой черт? Уйма времени. Уже сейчас Интернет как источник нужной и ненужной информации является главным пожирателем времени.

Но это преимущество принта, скорее всего, не будет вечным. Рано или поздно появятся электронная бумага, широкий формат, возможность быстро листать «страницы», охватывая взглядом всю площадь, – все это придумают.

А что если преимущества принта искать не в простоте доступа, а наоборот, в сложности? Надо посмотреть на очевидные ограничения, которые есть у принта, и которых нет в Интернете. Может быть, спасение печатных СМИ заключается как раз в ограниченности их возможностей, которая заставляет их быть ими?

Возможно, сила принта именно в том, из-за чего все пророчат ему смерть, – в трудности и дороговизне издания газет и журналов. Через несколько ходов это ограничение рождает простую и важную штуку – ценз авторства.

До Гуттенберга человечество давало, может быть, десяток авторов в год. От Гуттенберга до Интернета производство человеками авторов повысилось – может быть, в год их было уже несколько сотен или тысяч. В Интернете присутствуют миллионы авторов ежедневно.

Отовсюду слышны рассуждения о том, что принт «уйдет в провода» – в Интернет (Дмитрий Копылов/ВЗГЛЯД)

Быть автором в Интернете очень легко. С любой точки зрения – технической, психологической, экономической. А главное – никто не препятствует.

Демократизация авторства – процесс неизбежный. Но как он выглядит с точки зрения читателя? Информационный потоп – полбеды. Главное следствие, еще толком не осознанное: слово, которое с легкостью сказано в Интернете, весит очень мало, потому что таких слов очень много. По закону Центробанка, повышенная эмиссия неизбежно рождает девальвацию.

Это касается любого способа производства текстов. В советское время писателю, поэту или ученому было трудно издать книжку. Поэтому значимость и книжки, и ее автора была неизмеримо выше для общества, чем сейчас, когда типографии даже не спрашивают ISBN.

Дело не только в политических, но и в технологических, стоимостных ограничениях. То есть дело – в ограничениях вообще.

Газетная полоса может поместить ограниченное количество текста. Газета может содержать ограниченное количество полос. Именно эта ограниченность повышает значимость опубликованного в газете текста. Именно эта ограниченность принципиально противоречит природе Интернета – он резиновый.

Читатель подспудно чувствует, что если попало в газету – то это огого. Про нас (про него) в газете написали! В телевизоре показали! Разве так скажешь про Интернет? Общество верит в значимость печатного слова, справедливо полагая, что попасть на страницы прессы не так-то просто. Тем более в телевизор.

Трудность доступа к опубликованию примерно отражается в рекламных расценках: телереклама – самая дорогая, реклама в газетах и журналах – дорогая, реклама в Интернете – дешевая. В Сети места много, и место это почти ничего не стоит. Число потенциальных пикселей близится к гуглу.

Технологически принт и телевещание, видимо, достигли нижних пределов стоимости производства. Но так рассуждать даже неправильно. С точки зрения общественных ожиданий дешевизна не является ни сильной стороной, ни ценностью для ТВ или принта. В классических СМИ царят, скорее, другие ориентиры: сделать телешоу подороже (привет, «Евровидение»!), а журнал – поглянцевей. Это принципиально дорогие медиа. Даже если они удешевляются в техническом производстве (что уже вряд ли), то стремятся к удорожанию в производстве контента… А вообще-то, все стремятся и к дороговизне технического исполнения. И этого же от них хочет общество.

Интернет построен на совершенно противоположных принципах. Его природа такова, что он всегда будет стремиться к удешевлению. Поэтому быть автором в Интернете станет еще легче, а авторов появится еще больше. Разрастается огромный массив текстов, каждому из которых с точки зрения общества – грош цена. Нет-нет, безусловно, в Интернете есть хорошие тексты – я же тоже туда пишу, и еще пишут многие люди, которые пишут лучше меня. Но в целом общество дает небольшую цену слову, сказанному в Интернете.

Технические ограничения на размещение текстов в принте, а также дороговизна его производства всегда будут поддерживать веру общества в то, что печатное слово значимо. Аналогично: дороговизна телевизионного производства и вещания (да еще контроль частот государством) всегда будут поддерживать веру общества в то, что телевизионный факт общественно значим. Как бы на него ни плевались.

Дешевизна размещения слов в Интернете, наоборот, всегда будет поддерживать в обществе нарастающее ощущение обильности и малозначимости всего того, что вывалено в Сети. То, что значимо в десяти печатных СМИ, в Интернете делит свою значимость на сотни площадок, включая блоги и агрегаторы новостей. Единица значимости мельчает. Массив будет расти ускоряющимися темпами. Выделиться, доказать свою общественную значимость авторам в Интернете будет все труднее. По этой причине, кстати, инвестиции в интернет-СМИ носят венчурный характер (когда не обусловлены политическими задачами).

Физические и стоимостные ограничения по размещению текстов в принте порождают редакционный отбор, а тот – редакционную политику. Редакционная политика как раз и рождает ту значимость, которую ждет от принта общество.

Очень важно: вопрос о значимости относится не к самомнению редакций, а к сфере общественных ожиданий. Значимость печатного слова не связана даже с его качеством. Общественная значимость печатного слова является на самом деле верой общества в значимость печатного слова. Предмет веры не может производиться кем угодно в каких угодно количествах. Он обязательно должен быть локализован и отдан в доверительное управление специальным служителям культа, в данном случае – жрецам читабельности. Пусть даже этих жрецов не любят и побивают – в общем-то, со жрецами такое бывает. Это не отменяет сакральности их работы. Локализовать и, прошу прощения, сакрализовать слово в Интернете невозможно. Оно там доступно всякому.

Да, интернет-СМИ тоже говорят о редакционном отборе, редакционной политике. Многие из них, безусловно, осуществляют редакционную политику и вводят у себя ценз авторства, порой куда более строгий, чем в печатных СМИ.

Бесполезно. Сам носитель – дешевка. Отношение к информации, полученной «по каналам Интернета», у общества очень снисходительное. Интернет будет дешеветь и дальше во всех смыслах: доступ к опубликованию, дистрибуция, доступ к прочтению – все это будет дешеветь, такова природа Интернета. Вслед за этим демократизация авторства приобретет масштаб эпидемии. Уже сейчас многие образцы общения в Интернете приближаются к уровню подворотни. Тогда как 8–10 лет назад в Интернете общалась преимущественно беловоротничковая интеллигенция – просто потому, что доступ к Сети имели в основном люди в офисах. То есть обладающие каким-никаким образованием. Тотальная экспансия Сети усиливает в том числе конвергенцию Интернета и подворотни. Чем охват глубже, тем он шире. Вот еще одно побочное культурное следствие (или техническая причина) демократизации авторства.

Значит, отношение общества к слову в Интернете будет еще более пренебрежительным. Невысока трибунка. Единственное ограничение для Интернета – это достижение эпидемического порога. Когда-нибудь хлама станет столько, что общество выработает к нему иммунитет. Если сможет. Или станет Интернетом. Если сможет. (Оцифровка сознания, копирование личности и все такое – работы ведутся).

В этом смысле даже сильные и амбициозные интернет-редакции просто попадают в плохое окружение. Элитный ресторан на пригородном вокзале. Они сейчас все усилия прилагают к тому, чтобы доказать наличие у них редакционного отбора. Это то, что у печатных СМИ есть просто по определению. Просто по причине материальной ограниченности газетной площади.

Кстати, вера общества в значимость печатного слова сохранит профессию (и даже миссию) журналиста именно в классических медиа. Ведь газеты и журналы дают читателям отобранный продукт отобранных авторов – это не надо доказывать, это предполагается по умолчанию. Плохих, хороших авторов – не важно. Но они отобраны своими редакциями – ведь не всякий может опубликовать статью в газете (а в Интернете – каждый).

Журналист в Интернете? Да их там пруд пруди. Одних блогеров сотни тысяч. Профессиональным журналистам, перешедшим в Интернет, приходится специально оговаривать свою принадлежность к касте, иначе они моментально растворяются в бурных канализационных потоках самопровозглашенного авторства.

Вот косвенное свидетельство: восемь лет назад интернет-СМИ противились механизму официальной регистрации в качестве СМИ, а теперь – инициативно регистрируются как СМИ, хотя такой обязанности у них нет. Хотят носить гордое имя, в отличие от всего остального, что там. Ну, в Интернете.

Интернет сам по себе не может удостоверить журналистского статуса автора. Печатная редакция даже не задумывается об этом. Обществу очевидно: пишет в газете – значит, журналист. А кто пишет в Интернете? Да кто угодно.

Ограниченная эмиссия, limited edition – всегда повышает общественную ценность товара. Ограниченные возможности опубликоваться в принте (как и в телевизоре) для общества очевидны. И будут очевидны всегда в силу брутальной материальности бумажного формата.

Это противопоставление ни в коем случае не убивает перспектив интернет-СМИ. Все у них будет хорошо. Качественные прорывы в журналистике, видимо, будут связаны с оперативностью, возможностями интерактива, блогами и прочим «2.0». Это все свежо, интересно и прогрессивно.

Физические и стоимостные ограничения по размещению текстов в принте порождают редакционный отбор, а тот – редакционную политику (Фото: РИА «Новости»)

Но это противопоставление простоты и сложности доступа к авторству оставляет шанс для принта. Очевидно, быстрые новости и аналитика, а также новая журналистика со встроенной обратной связью или открытой журналистской лабораторией – уйдут в Интернет. Но журналистика влияния будет по-прежнему эксплуатировать веру общества в значимость печатного слова. Новые печатные медиа будут продавать… осознаваемую обществом трудность доступа на свои страницы. Вот их ключевое отличие от Интернета.

Кстати, это же обстоятельство сохраняет хорошие перспективы для глянца и индустрии знаменитостей. Одно дело – тиснуть фотографию девчонки в Интернете. И совсем другое – на обложке журнала. Потому что в Интернете еще тысячи девчонок на других сайтах, куда перейти легко – сами лезут. А в журнале – 12 в год. Попробуй, попади в эти 12. Потом уже, конечно, ее фотографии будут тиражироваться в Интернете. Но это потом, а не вместо.

И еще любопытное свидетельство. Закрывающиеся из-за экономических проблем СМИ скукоживаются в Интернет. Газета «Business & FM», журнал «Smart money» и многие другие, которые прекращали выпуск принта, – обязательно заявляли, что издание продолжит выход в интернет-формате. В Интернете – дешевле. Если подумать, то для печатного СМИ отступление в Интернет после закрытия принта – это попытка управляемой деградации. Они тем самым недвусмысленно говорят: Интернет – низкое для настоящей журналистики место, но там есть шанс пересидеть плохие времена, как бы сохранив симулякр статуса СМИ, и мы вынуждены – пока, временно, бла-бла-бла…

Возможно, энтузиасты интернет-журналистики недооценивают фактор шума, который будет нарастать в Интернете в том числе с их помощью. Неограниченность Интернета станет серьезным ограничением для развития интернет-СМИ. Уже сегодня блоги составляют основную конкуренцию как раз таки онлайновым, а не печатным СМИ. Доходит до смешного: некоторые медийные старт-апы в Интернете явно конкурируют с блогами их лидеров, и лидеры это понимают, стараются ограничить или подстроить личный блог, чтобы не портить поляну основному производству.

Потому что… поляна одна и та же! Забавное проявление блогерской аскезы и шизофрении одновременно. Пупкин – онлайновый журналист и тот же самый Пупкин – активный блоггер – обязательно конкуренты друг другу. Причем абсолютно равносильные, несмотря на разницу в инвестициях. Потому что у обоих есть простой доступ к публике, у обоих есть равносильный контент. Это как левые концерты артиста филармонии – уводят у филармонии публику. И делают филармонию необязательным институтом.

Теоретически интересный и регулярный блогер с парой-тройкой литературных негров и толковым новостным агрегатором с успехом побивает «профессиональную» интернет-филармонию. Потребный объем инвестиций при этом – на подключение к Интернету да еще на тарелку супа для негров.

Вообще, задумываются ли интернет-редакторы и интернет-издатели о том, какая какофония будет разрастаться в Интернете в ходе его естественного расширения? И особенно после того, как часть профессиональных «какофонов» решат, что принт умер и надо переносить профессию в Интернет? Один опытный журналист, освободившись от ограничений бумажной площади, произведет в Интернете контента-шума больше, чем дивизия сопливых юнцов из категории «первыйнах». А дивизия опытных журналистов? Конечно, это будет хороший, звонкий, высокопрофессиональный шум, но куда столько? И он же все равно шум.

То-то будет кумулятивный эффект после панического бегства толп журналистов и издателей в Интернет. Сеть – резиновая, но читатель-то – не резиновый. Как насчет его потребностей в «оперативной качественной журналистике» – не пресыщен ли он уже? Ах да, есть еще инвесторы и миф о рекламодателе… Вот поэтому – венчурный бизнес с вероятностями на уровне спорт-лото. Азарт есть, есть. Но в спорт-лото хотя бы количество шаров ограничено 36.

С другой стороны, явно переоценивается критический масштаб бедствия, учиненного кризисом в классических СМИ. Кризис прореживает медийную отрасль примерно так же, как и другие, а то и мягче. Просто в этой отрасли больше воплей, потому что кризис коснулся профессиональных производителей воплей.

Но ничего еще не решено, все только решается. Онлайновые СМИ помимо традиционной рекламы могут развивать сервисы и интерактив. Для печатных СМИ в новых условиях основным козырем, видимо, станут не новости, не аналитика и даже не мнения – все это легко переносится в Интернет. Смотреть надо не на форматы журналистики, а на ожидания и верования общества. В классических СМИ обязательно сохранится публичная значимость печатного слова, основанная на принципе limited edition. Общественная значимость печатного слова даже умножится – после кризисного прореживания и закрытия дублирующих изданий.

Теоретически печатные СМИ смогут остаться трибуной, которая в своем зале всегда одна и организует остальное пространство зала. Есть в этом что-то неуловимо ленинское – «агитатор, пропагандист и организатор», но с новым смыслом, конечно. Вот в этом сейчас будет интересно поковыряться. Какая-то подчеркнуто ядерная, подчеркнуто трибунная, а не размазанная по информационному полю роль печатных СМИ в своей аудитории. И аудитория должна быть самоосознанной настолько, чтобы формировать достаточно крепко сбитые ожидания значимости печатного слова. Тогда это будут платежеспособные ожидания.

Видимо, классическим изданиям придется выстраивать свои редакционные и бизнес-модели именно под ценность limited edition и публичное ожидание значимости печатного слова. Отдав всё остальное прорывной венчурной наножурналистике в Интернете – тут уж ничего не поделаешь.