26 января, воскресенье  |  Последнее обновление — 00:17  |  vz.ru
Разделы

Это укрепление суверенитета, а не новая Перестройка

Дмитрий Родионов, политолог
В политической истории России наступил новый этап. Речь, разумеется, о поправках в Конституцию, предложенных президентом в ходе своего послания Федеральному собранию. Смею предположить, что следующие шаги будут еще более радикальными. Подробности...
Обсуждение: 23 комментария

Украина не вернется из мира страшных сказок

Антон Крылов, журналист
Вслед за президентом из телесериала граждане Украины получили государство из телесериала. И нет ни малейших предпосылок к тому, чтобы Украина в ближайшее время самостоятельно или с чьей-то помощью вернулась из мира смешных и страшных сказок в объективную реальность. Подробности...
Обсуждение: 69 комментариев

Глупо жаловаться на патернализм, исповедуя инфантилизм

Алексей Алешковский, сценарист
Любое плюс-минус демократическое государство строится на консенсусе, а не готтентотской морали меньшинства, которое прижало большинство к ногтю и заставило петь: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». Подробности...
Обсуждение: 30 комментариев

    Подаренное Эрдоганом зеркало привело Меркель в восторг

    На церемонии открытия немецкого университета в Стамбуле Реджеп Тайип Эрдоган подарил Ангеле Меркель изящное инкрустированное зеркало. Подобные зеркала в дорогой оправе использовались во дворцах султанов и символизируют силу и богатство. Подарок вызвал у канцлера бурные эмоции
    Подробности...

    Путин открыл в Израиле памятник героям блокадного Ленинграда

    Лидеры России и Израиля Владимир Путин и Биньямин Нетаньяху открыли в Иерусалиме монумент «Свеча памяти», посвященный защитникам и жителям блокадного Ленинграда. Памятник, который представляет собой 9-метровую стелу, стал одним из крупнейших мемориалов в еврейском государстве
    Подробности...

    Новые лица в правительстве Мишустина

    Новый глава правительства Михаил Мишустин менее чем за неделю сумел сформировать новый состав кабинета министров. У него будет девять замов, в том числе один первый – им стал Андрей Белоусов. Силовой блок кабинета сохранился, главным дипломатом остается Сергей Лавров. Зато полностью обновился социальный блок
    Подробности...

        НОВОСТЬ ЧАСА:Семь граждан Китая госпитализированы в Москве с высокой температурой

        Главная тема


        Коррупция стала атрибутом власти в США

        наглядный пример


        В Минобороны раскрыли детали «перехвата» российского генерала военными США в Сирии

        неофициальное сообщение


        На Украине назвали последствия отставки Суркова

        «наш человек»


        Президент Эстонии призвала гордиться русским адмиралом

        Видео

        беспрецедентный саммит


        Зачем Путин собирает пять великих держав мира

        порт Калининграда


        Поляки намерены вытеснить Россию из Балтийского моря

        экономический ущерб


        Китайский вирус угрожает нефтяным доходам России

        инсценировки «химатак»


        США повторили в Сирии ошибку Колина Пауэлла

        Борьба за правду


        Дмитрий Бабич: И заспорили славяне, кто из них антисемит

        Здравый смысл


        Алексей Алешковский: Глупо жаловаться на патернализм, исповедуя инфантилизм

        Государство из сериала


        Антон Крылов: Украина не вернется из мира страшных сказок

        викторина


        Как отмечают Новый год народы России?

        на ваш взгляд


        В какие отрасли отечественной экономики в первую очередь должно вкладываться государство?

        Заглядывая за край

        В Харькове вышел новый роман Александра Мильштейна «Пиноктико» и сборник рассказов Андрея Краснящих «Парк культуры и отдыха»

        29 августа 2008, 15:57

        Текст: Дмитрий Бавильский

        Версия для печати

        В харьковском издательстве «Формат» начала выходить серия книг «Проза nova» русскоязычных украинских авторов. Авторы первых двух книг серии Андрей Краснящих (сборник «Парк культуры и отдыха») и Александр Мильштейн (роман «Пиноктико») побеседовали друг с другом.

        Андрей Краснящих: Як на мэнэ, такой проект – издание современной харьковской (потом и украинской) русскоязычной прозы – давно уже назревал, назрел. Но не перезрел, нет. Самое нам всем здрасте. Не потому, что просто накопилось, – сформировалось. Пора писать о чем-то вроде харьковской школы. Ты ее видишь?

        Александр Мильштейн: Если в кавычках, то не вижу, но что-то слышал. По-моему, это понятие существует в литературоведении или когда-то существовало.

        И к нему, к ней, к этой самой «харьковской школе», относили Лимонова, Милославского и кого-то еще, что-то находили общее между ними. Но понятие в таком виде, закавыченном, просуществовало в науке совсем недолго…

        А так сам по себе я никакого специфически харьковского sound не слышу, чему есть две причины: 1) сам я оттуда, 33 года там прожил непрерывно, т.е. лицом к лицу лица… и все такое; 2) я не литературовед.

        Что я слышу или, точнее, читаю – это такое прекрасное многообразие. И мне очень приятно, что благодаря тебе, Косте Беляеву и Юре Цаплину (редакции журнала «СП») я мог участвовать в этом «харьковском многоголосии», находясь при этом в Баварии, причем не в харьковской (есть такой район в Харькове – Бавария).

        И вот теперь эта серия книг харьковских авторов, пишущих, как и мы с тобой, на русском, – я не думал, честно говоря, что доживу до таких времен.

        Все время слышу здесь о тотальной украинизации, что русские книги в магазинах продаются в разделе «Иностранная литература». Кстати, это правда, в Харькове тоже так? Я слышал это про одесские магазины.

        Андрей Краснящих: Да нет, конечно. Иностранная литература – это иностранная, русская – это русская, украинская – это украинская. И кафедра русской литературы в нашем университете тоже, кстати, самостоятельно, отдельно от кафедры истории зарубежной литературы, где я работаю.

        Александр Мильштейн: Трогательно было, конечно, увидеть на титульном листе слово «Тяжпромавтоматика», я работал в Харькове в другом институте, но с не менее говорящим названием…

        Андрей Краснящих: Да, согласен, название издательства звучит чудно. Но если вдуматься, то какое другое могло быть название у предприятия, взявшегося издавать современную прозу конструктивистского, индустриального, физико-технического Харькова?

        «Барбариска»? «Аллегория»? «Иоланта»? Ты сам, кстати, писатель Александр Мильштейн, что заканчивал?

        Александр Мильштейн: Я заканчивал мехмат Харьковского университета, да. Более того – его механическое отделение.

        Если учесть еще, что «Пиноктико» я воспринимаю как кинематическую скульптуру из детского конструктора…

        То, как ты понимаешь, все один к одному. Ну разве что у меня не тяжелая автоматика, нет… Легкая скорее… Но – автоматика, факт.

        Андрей Краснящих: Опять же, парадоксально лишь с краю, но русская проза современного индустриального Харькова какая-то совсем лирико-фантастическая по настроению. А по тематике – вся о смерти, о ее феноменологии.

        И ты, и я, и Цаплин, чья книга рассказов следующая в серии, и Пичахчи, и Каменецкий, и Панкратов, и Огиенко, и Мациевский, и все, кто планируется, – каждый, со своей стороны, к ней подбираются, кто так, кто сяк, с улыбочкой, со вздохом, с топориком.

        Все заглядывают за край: что там? Все ли как у людей? А там такое! Харьковская русскоязычная литература – сплошная сюжетная танатология. Покойники шарятся туда-сюда – классно им здесь, вот.

        Я понимаю, что первое, что приходит в голову по этому поводу, – что потому и тема смерти, что русскоязычная литература в Украине на последнем издыхании.

        Готовится, так сказать, почить, как до нее пражская немецкоязычная. Вот и осмысляет, готовя себя, – что там у меня впереди?

        Может, и так, но вряд ли. Скорее уж русско- и украиноязычные течения харьковской литературы сольются и дальше потечет одна река – на суржике, допустим.

        Во всяком случае, мне видится все именно так. Ты-то, самый европейский из харьковских писателей, как, употребляешь украинские словечки и фразы?

        Александр Мильштейн: Я-то сам… впрочем, точно так же, как и ты, Андрей, был «освобожден от украинского языка и литературы» в старших классах. Но, естественно, я все понимаю, читать могу…

        Словечками я не злоупотребляю. Хотя в последнее время поймал себя на том, что хочется вставлять их все чаще и чаще. Но пока я наступаю себе каждый раз на ногу, ну или почти каждый раз, – что-то все равно просачивается.

        Не говоря о том, что московское ухо все равно безошибочно различает в нашей мове «южнорусские», как они говорят, интонации, не всегда подразумевая, правда, что это моветон…

        В общем, для меня украинский – это такое «воспоминание о будущем», я надеюсь. В смысле использования его интертекстуально – писать на нем я, конечно, никогда не начну…

        Как, впрочем, и на немецком, и на английском.

        Андрей Краснящих
        Андрей Краснящих
        Андрей Краснящих: И еще, если уж смерть – наше ремесло, и беспокойники – герои, и все это не потому, что мы хороним русскую литературу Харькова (а что хоронить-то? Лимонов, Чичибабин, раз, два – и обчелся), значит мы ее, голубушку, таким вот образом не закапываем, а, наоборот, откапываем.

        Вытаскиваем с того света на этот, за ушко и на солнышко. У смерти же два лица, второе – веселое. И Юрино введенское фиглярство, и мои сантименты напополам с ха-ха, и твои неизбывные каламбуры – каламбуры как способ миропостижения, узелки на месте, где их нет и быть не может.

        Но вот, оказывается, есть и мир не так уж дискретен, люби его – все это явное или подспудное веселье, когда в смехе, когда в гротеске.

        Эта тема – веселой смерти, смерти как предмета развлечения – вырастает, несомненно, из мифологии города, конкретно – Харькова.

        Я раньше думал (чувствовал, скорее), что Харьков – это такая стройка, не полузаброшенная, а, скажем, стройка в выходной день, в воскресенье. Рабочие отдыхают, а она, стройка, всецело предоставлена детям – они лазят везде, копаются в песке, прыгают с плит недостроенного второго этажа в кучи щебня или гравия.

        Проволока там всякая, арматура, кирпичи – вот их игрушки. Наверное, это очень по-советски, да? Даже в «Парке культуры» у меня поначалу в каждом тексте фигурировала стройка, потом я как-то позабыл ее везде вставлять.

        Мифология, метафора Харькова в «Парке культуры» – это, нет, не стройка – аттракцион, точнее, конечно, не он сам, а те ощущения, которые он дает, когда ты в детстве на нем катаешься.

        Увлекательно, весело, и весь ты во власти какого-то механического чудовища, которому на это время доверил полностью свою жизнь.

        И у тебя, и у меня есть рассказ под названием «Подвесная дорога» – странненький такой, сюровый, с чертовщинкой, о смерти.

        Александр Мильштейн: При этом меня поразило совпадение, когда я читал твой рассказ-тезку, что и там, и там есть этакий U-turn, поворот на 180 градусов, ну то есть у меня на 180, а у тебя я даже сбился со счета – на 540, – наверно, вагоны едут то в одну, то в другую сторону…

        Моя «канатка» была написана году в 1987-м, по сути, это мой самый первый рассказ, и вот, читая твой, у меня было ощущение, что это та же самая пишущая сущность – сначала погостила у меня, потом решила развить тему, сделать ее более многомерной в гостях у Краснящих…

        Что касается темы, которую ты упомянул…

        Есть такая программа Druckfrisch, ее ведет Деннис Чек, литературный критик, в прошлом он был еще и переводчик англоязычной литературы. И вот он там любит в начале передачи пройтись по книжным магазинам, заговаривая с незнакомыми людьми, которые думают, какую бы книгу купить…

        Он внезапно обращается к ним со словами: «Можно, я вам что-то посоветую?» И подводит за ручку к какой-то полке, и начинает говорить о какой-то книге…

        Так вот, в одной из таких передач человек, к которому Чек обратился, обернувшись, оказался Мартином Вальзером (один из самых известных современных немецких прозаиков).

        Он сказал: «Нет уж, давайте это я вам посоветую!» И посоветовал книгу Буркхарда Мюллера «Чудо, зло и смерть».

        Это книга о Стивене Кинге. Вальзер при этом сказал следующее: «Эта книга перевернула мое представление и о Кинге, и еще о многом, я не ожидал, что в мои годы это возможно… Мне всегда казалось, во-первых, что о смерти ничего нельзя написать, потому что мы о ней ничего не знаем. Во-вторых, что Стивен Кинг – это такой литературный «Макдоналдс», смехотворный заокеанский литературный призрак с Хеллоуина…

        Но, прочитав книгу Буркхарда Мюллера, я узнал, что Стивен Кинг, оказывается, пишет о том, о чем я никогда и не думал не только писать, но вообще что об этом возможно писать…»

        Это был комический момент, почтенному писателю 80 лет, и вот теперь только он, значит, открыл для себя Стивена Кинга…

        Прости за offtop, просто мне кажется, что эпизод очень показателен в каком-то смысле – если говорить о восприятии смерти, о ее отражении в литературе.

        Андрей Краснящих: И вот еще, «Пиноктико» – это ж не только пинакотека, выставка современного искусства (а и выставка, кстати, явление того же ряда, что и парк культуры, – это я к аналогии мировосприятия, взращенного Харьковом), но и Пиноккио – деревянная марионетка. Это игрушка, механизм сродни аттракциону, чудовище – сразу вспоминаются фильмы ужасов – «Чаки», «Пиноккио», – где инфернальные куклы кромсают ножичками своих хозяев.

        И – в духе твоих любимых каламбуров – «хитер немец, обезьянку придумал»: немец в русской фольклорной традиции – сам дьявол.

        Александр Мильштейн: Пинакотека, Пиноккио – все это верно… Ну, еще паноптикум тут, кстати, играет не последнюю роль… в словообразовании.

        Андрей Краснящих: Роман «Пиноктико» – немецкий, о Мюнхене, написан немцем Йенсом, а все равно сквозь Мюнхен Харьков просвечивает, и хорошо так просвечивает, тебе не кажется?

        Тоже своего рода мифологизация Харькова – Мюнихом.

        Александр Мильштейн: Я об этом не думал, все-таки НА САМОМ ДЕЛЕ роман-то написан… Йенсом Айгнером.

        Может быть, он просто такой немец, на которого оказало влияние долгое общение…

        Знаешь, часто, когда мы смешанной компанией усаживаемся за столик где-нибудь в кафе, немцев принимают за русских, и они тогда смеются и говорят, что это просто они так много общаются с русскими, что их и самих уже принимают…

        Это часто бывает, буквально вот вчера…

        Так что, если просвечивает, я рад, если это похоже на то, как лежит человек в Харькове на своей тахте, на Салтовке, и то ли снится ему, то ли нет…

        Что он в Мюнхене и сыграл с кем-то в игру «Если бы я был немцем», придуманную когда-то Михайловым, Братковым и Солонским…

        Но только, скажем так, с другими картинками – потому что другие карты в этот раз были сданы…

        Хотя, если серьезно, я уверен, так же точно человек этот может видеть свой странный сон и лежа на тахте, скажем, в Лисабоне.

        Андрей Краснящих: «Пиноктико» – третья часть трилогии после «Серпантина» и «Параллельной акции» и интонационно, голосом, стоит между ними, соединяет их, непохожих, вместе. Как так получилось?

        Александр Мильштейн: Где-то посреди «Параллельной акции» было такое предложение: «Я звонил и Йенсу, но там тоже длинные гудки», – это было написано за четыре года до «Книги Йенса» (первоначальное название «Пиноктико»), т. е., может быть, по прошествии стольких лет… Йенс и взял наконец трубку и заговорил… Сам дьявол, говоришь?

        Андрей Краснящих: Тебя опять (в который раз!) взяли и сравнили с Мураками. Скажи уж всем в открытую, как ты к нему, проклятому, относишься. (Я его, кстати, только из-за тебя и прочитал – после того, первого раза.)

        Александр Мильштейн: Ну я не знаю, вряд ли он такой уже проклятый. Были такие «проклятые поэты» – Бодлер, Рембо…

        А прозаики все проклятые, наверно, или никто...

        Признаюсь честно, я очень мало читал Мураками. «Охоту на овец» и то не полностью, хотя она мне, наверно, больше всего понравилась. «Кафку на пляже» – полностью, может быть, поэтому и… понравилась меньше.

        Совсем не понравился когда-то сборник рассказов под названием «Как я однажды увидел 100-процентную девушку», вот это было очень плохо, но!

        Андрей, представь себе ситуацию, когда ты пишешь четыре сотни страниц каждые полгода воленс-неволенс…

        Мураками – труженик, и я снимаю перед ним шляпу. К тому же он спортсмен, последняя его книга посвящена бегу – он бегает каждый день чуть ли не марафонскую дистанцию…

        И эта его книга интервью с бывшими членами секты «Аум Синрикё» – это же все очень положительные вещи. Так что снимаю шляпу однозначно.

        Андрей Краснящих: Последний вопрос: когда ты писал роман, ты знал, что конец будет открытым?

        Александр Мильштейн: Нет, конечно. То есть конец я примерно видел, но я не знал, что он открытый, да и не знаю.

        По мне, так это самый закрытый конец из всех возможных – герой закрывает ведь там все на свете: веки, окна, ставни и т.д.

        И это не совсем трюизм, Андрей, я понимаю, что ты снова подумал о каламбуре: «открытый – закрытый»…

        И «Конец – нелепое словцо…» и все такое…

        Но, кстати, если уж вспомнился Гете, скажу, что конец романа показался мне вчера созвучным с другой строчкой Гете, из второй части «Фауста»:

        Natürlichem genügt das Weltall kaum,

        Was künstlich ist, verlangt geschloßnen Raum, –

        я не помню перевод, но если дословно, примерно так: «Природному едва хватает всей Вселенной, а искусственное требует закрытого пространства».



         
         
        © 2005 - 2018 ООО Деловая газета «Взгляд»
        E-mail: information@vz.ru
        .masterhost
        В начало страницы  •
        Поставить закладку  •
        На главную страницу  •
        ..............