Сергей Маркедонов: Риторика и прагматика

16 октября в Баку стартовал 12-й саммит глав государств и правительств Организации экономического сотрудничества (ОЭС). И хотя повестка дня у этого форума была весьма насыщенной, особый интерес привлек визит в столицу Азербайджана иранского президента Махмуда Ахмадинежада. Его участие в форуме трудно считать обычным протокольным мероприятием хотя бы в силу того, что нынешний год в двусторонних отношениях соседних государств выдался крайне непростым. Он был омрачен серией шпионских скандалов, а также жесткой взаимной риторикой. Азербайджанские спецслужбы арестовали несколько групп, подозреваемых в подготовке террористических атак и шпионской деятельности в пользу Тегерана. Затем Баку обнародовал информацию о сети из 22-х иранских агентов, подготовленных Корпусом стражей Исламской революции.

Хотя современный Иран и демонстрирует стремление играть в глобальные геополитические игры, он остается в первую очередь региональной державой

В свою очередь представители Тегерана в феврале нынешнего года потребовали от Баку прекратить провокационную деятельность израильских спецслужб против Ирана на азербайджанской территории. В феврале 2012 года стало известно о договоренностях между Баку и Тель-Авивом о покупке азербайджанской стороной партии беспилотных летательных аппаратов, а также систем противовоздушной обороны на общую сумму в 1,6 миллиарда американских долларов. Все это вызвало крайне негативную реакцию со стороны официального Тегерана. В конце марта в электронной версии влиятельного американского издания Foreign Policy вышла статья эксперта по вопросам безопасности Марка Перри, в которой он заявлял о том, что, по имеющейся у него информации, официальный Баку готов предоставить Израилю аэродромы на своей территории для возможных атак против Ирана. И хотя вскоре Госдепартамент США опроверг эту информацию, неприятный осадок остался.

Как бы то ни было, а в октябре, находясь в азербайджанской столице, Ахмадинежад заявил, что отношения его страны с соседями «являются братскими, глубокими и обширными», и что «никакая пропаганда наших недругов не сможет нанести им урона». Означает ли это, что черная полоса в азербайджано-иранских отношениях позади? И какие приоритеты для иранской политики в Кавказском регионе можно считать основными?

В международной политике «иранский вопрос» по-прежнему остается одним из главных. Однако, хотя современный Иран и демонстрирует стремление играть в глобальные геополитические игры, он остается в первую очередь региональной державой, имеющей серьезные позиции на Ближнем Востоке, в Центральной Азии и на Кавказе. Исторически амбиции Ирана обращены, прежде всего, в сторону Персидского залива. Однако значение кавказского региона традиционно было и остается для Ирана высоким. Иран имеет 660 километров границы с Арменией и Азербайджаном. И за годы президентства Ахмадинежада кавказское направление иранской политики заметно активизировалось.

Что же в первую очередь волнует Тегеран в регионе? Во-первых, Иран крайне болезненно относится к появлению по соседству тех или иных внешних игроков. Проблемы региона, с точки зрения руководства Исламской республики, должны решаться самими кавказскими республиками, а также тремя соседними государствами, в течение многих веков вовлеченными в политическое и социально-экономическое развитие Кавказа. Речь идет, конечно же, о самом Иране, Турции и России. Весьма показательно, что бакинские заявления о «братстве и дружбе» с Азербайджаном Ахмадинежад сопроводил комментариями по поводу неких «врагов», готовых навязать двум странам свою «гегемонию». Как следствие, крайняя обеспокоенность Тегерана относительно наращивания американского и британского присутствия на Каспии, деятельности Минской группы (сопредседателями которой, помимо РФ, являются США и Франция) на ниве разрешения нагорно-карабахского конфликта. В этой связи отнюдь не случайно, что Иран является единственной страной, которая заявляет о неприемлемости для ее интересов «Обновленных мадридских принципов» урегулирования многолетнего армяно-азербайджанского противостояния, ибо они предполагают размещение в регионе иностранных миротворческих сил. При этом многие иранские эксперты полагают, что Москва, занятая сегодня внутриполитической проблематикой, недостаточно сильна для того, чтобы отстоять Каспий и Кавказ от внешних посягательств.

Во-вторых, Тегеран рассматривает многие проблемы Кавказа как продолжение ближневосточной игры. Отсюда и трения между Ираном и кавказскими странами по вопросу о развитии отношений с Еврейским государством. В особенности это касается кооперации между Азербайджаном и Израилем.

В-третьих, на Южном Кавказе Тегеран выступает сторонником сохранения статус-кво. Резкие движения, такие, как поддержка этнополитического самоопределения, изменение межгосударственных границ, иранские власти не приветствуют. В частности, Исламская Республика, будучи последовательным оппонентом Запада и Израиля, тем не менее, проявила с ними парадоксальную солидарность. Она публично выразила свою неготовность к признанию независимости Абхазии и Южной Осетии. Именно это помогает объяснить, почему, имея немало претензий к соседнему Азербайджану, Тегеран пытается не переступать «красных линий». Свидетельством тому – «октябрьские тезисы» Ахмадинежада в Баку.

В-четвертых, в двусторонних отношениях с кавказскими государствами Иран предпочитает опираться скорее на национальный эгоизм, нежели на религиозную догматику. Азербайджан – государство, где, как и в Иране, доминирует шиитское исламское вероучение. Тем не менее, партнерство Баку с США и Израилем нередко заставляло Тегеран отложить в сторону идеи «религиозного братства». И, напротив, отношения с христианской Арменией, проамерикански настроенной Грузией (в 2006 году Тегеран даже оказал Тбилиси серьезную помощь во время топливного кризиса, а в 2010 году страны пошли на отмену визового режима) доказывают преобладание национального эгоизма над вопросами «чистоты веры». Российско-иранские отношения, конечно же, не ограничиваются одним лишь кавказским контекстом. У Тегерана и Москвы непростая история двустороннего взаимодействия. Очень часто за фасадом регулярных встреч и заверений в поддержке скрываются противоречия. Однако, что касается северокавказского исламизма, то политики и эксперты в Тегеране любят подчеркивать, что идеологически это течение связано не с шиизмом, а с салафией (тем течением, которое поддерживает другой исторический оппонент Ирана – Саудовская Аравия). Но, с другой стороны, нельзя сбрасывать со счетов поддержку Ираном различных исламистских организаций («Хизбалла», «Монафегин»), которые готовы рассматривать кавказских исламистов как союзников.

В любом случае прагматический элемент в иранской политике на Кавказе довольно силен. И это следует учитывать при рассмотрении возможных линий поведения в отношении этой страны. Тем паче, что и в других региональных контекстах (той же Центральной Азии) Тегеран зачастую действует, исходя из рациональных побуждений, а не одной лишь религиозной экзальтации.