Глеб Простаков Глеб Простаков Запад готовится перенести конфликт с Россией на море

Сопровождение военными кораблями нефтяных танкеров максимально повысит ставки в игре. Ведь атака военного корабля может быть расценена как объявление войны. При этом, без сомнений, именно Россия, которая вынуждена будет предпринимать меры по защите своих торговых судов, будет представлена в качестве «агрессора».

29 комментариев
Дмитрий Орехов Дмитрий Орехов Почему англосаксы создали культуру лжи

Выкрутив до предела ручки громкоговорителей своей информационной машины, англосаксы убедили самих себя, что это именно они до сих пор брали верх во всех мировых конфликтах. Правда, они не заметили другой процесс: в последние сто лет они стремительно теряли уважение мирового большинства.

26 комментариев
Геворг Мирзаян Геворг Мирзаян Европа одержима страхом перед Россией

Европейские лидеры считают, что чем пассивнее они будут вести себя сейчас в украинском кризисе, тем больше шанс того, что русские с американцами договорятся за их спиной. Именно поэтому Европа, понимая высокую вероятность прихода Трампа и начала процесса дипломатического урегулирования украинского кризиса в 2025 году, сейчас повышает ставки. Считая, что тем самым она повышает собственную важность.

13 комментариев
1 июня 2010, 15:38 • Культура

«Мои персонажи – люди без фундамента»

Фредерик Бегбедер: На Западе скоро будет коммунизм

«Мои персонажи – люди без фундамента»
@ picardieweb.com

Tекст: Кирилл Решетников

Москву посетил знаменитый французский писатель Фредерик Бегбедер, автор сентиментальных, иронических и острокритических романов о современном западном мире, один из зачинателей антигламурной литературы. В столице он представил новую книгу «Французский роман», темой которой стала история семьи писателя. В интервью газете ВЗГЛЯД Бегбедер рассказал о своем отношении к наркотикам, о важности протеста и о том, каким окажется будущее капитализма.

– Фредерик, история вашей семьи, описанная во «Французском романе», – это, насколько можно понять, правда от начала до конца, ничего не придумано?
– Да-да, все правда. А что тут такого? В этой истории ведь нет ничего экстраординарного – никто не парит в воздухе, не становится невидимкой. Поэтому в том, что описанное там – правда, нет ничего удивительного. Речь об обычной семье. Но из повествования о банальных вещах надо было сделать интересный роман – вот в чем заключалась трудность. Конечно, романисты часто искажают реальность, чтобы сделать ее красивее, но эта книга – другой случай. Моей целью было восстановить память – я ведь почти ничего не помню о своем детстве. Я использовал возможности романа, чтобы реконструировать факты, связанные с семьей, воссоздать прошлое.

Одна из функций литературы заключается в том, чтобы очеловечить большие трагические события

– В книге вы тоже признаетесь, что не помните своего детства. Неужели это правда?
– Действительно не помню. Это, конечно, странно… Но после того как книга вышла, многие читатели сообщали мне, что страдают такой же амнезией в отношении детства, как я. Я получил много писем, где люди в этом признавались. Такая вот любопытная вещь. Не исключено, что причина в каких-то эксцессах, которые стирают память, или же моему поколению просто плевать на свое прошлое – такое тоже возможно.

– В одной из глав вы рассказываете о встрече с эксгибиционистом и сравниваете его с людьми в черном, стирающими память. Это шутка, или подобные переживания, по-вашему, и вправду могут вызывать амнезию?
– Может быть, и могут. Когда ребенок видит что-то, что его шокирует, предшествующие события могут забываться. Возможно, это одна из причин моего беспамятства. Но, так или иначе, роман посвящен воссозданию исчезнувшего мира. Да и вообще, книги пишут, чтобы сказать о том, что есть или было на самом деле. Литература – ложь, через которую высказывается правда.

– А ваш брат, кавалер Ордена Почетного Легиона, и другие ваши родственники, о которых вы упоминаете в книге, читали ее?
– Конечно. Все они прочли ее еще до того, как она вышла. Я объявил им, что они имеют полное право исправлять все, что им покажется неверным, но никто не стал этого делать. По-моему, я не сказал о своей семье ничего плохого. Но, в конце концов, кому интересна моя семья? Да плевать на нее – кто такие эти Бегбедеры, кому они нужны? Важно, что люди моего поколения, читающие роман, ассоциируют мою семью со своей, обнаруживают в моем повествовании много такого, что похоже на жизнь, окружавшую их самих. Каждый находит что-то свое, и через мою семейную историю читатели начинают как-то воспринимать и понимать собственную.

 Бегбедер утверждает, что в романе не сказал о своей семье ничего плохого (обложка книги)
Бегбедер утверждает, что в романе не сказал о своей семье ничего плохого (обложка книги)

– Можно ли сказать, что ваша история – специфически французская?
– Так или иначе, через судьбу семьи прослеживается судьба страны. Я пишу о прадеде, убитом в 1915 году на Первой мировой. О дедах, один из которых побывал в плену во время Второй мировой, а другой прятал от немцев еврейскую семью. Да и сам я родился всего через 20 лет после конца войны. А что такое 20 лет? Почти ничего. Моя книга немножко еще и о той амнезии, которая охватила всю страну, потому что страна захотела наконец перевернуть страницу в своей истории. Это относится ко многим странам, и к России, наверное, тоже – наблюдается желание забыть прошлое со всеми его трагедиями и ужасами. А одна из функций литературы заключается в том, чтобы очеловечить большие трагические события. Например, персонаж моей книги «Windows on the World» находится 11 сентября 2001 года в одном из зданий нью-йоркского Всемирного торгового центра, и мы смотрим на катастрофу глазами этого человека. А во «Французском романе» через конкретные судьбы предков показано, как Франция переживала свои трагедии. Что для нас история? Какие-то даты в учебниках. А такая вот персонификация, возможная в романе, позволяет понять, что все завязано на судьбах конкретных людей, например моего деда.

– Считаете ли вы, что пребывание в «обезьяннике», с которого начинается роман, сильно вас изменило?
– Да.

Я прихожу туда, преклоняю колени и говорю: «Гуд бай, Ленин!» Я единственный коммунист в этом отеле

– Но ведь заточение было недолгим…
– Да, но оно было, знаете, чем-то вроде яблока, упавшего на голову Ньютону. Все мои персонажи – это, так сказать, люди без фундамента, ведущие, по выражению Андре Жида, жизнь на сваях. И пребывание в камере заставило меня ощутить себя таким же человеком, зависшим над пустотой.

– Вас арестовали за употребление наркотиков. По-вашему, их распространение – действительно такая большая проблема, как принято считать, или связанная с ними опасность преувеличена?
– Для человека нерешительного наркотики – способ избавиться от своей нерешительности, открыться, облегчить контакт с людьми. Но в целом это опасная вещь. Вообще, трудно говорить о том, что такое наркотики… Многие писатели прибегали к тому, что Бодлер назвал искусственным раем. А я вот перевернул это выражение и сказал, что если существует искусственный рай, то, наверное, есть и некий естественный ад. Наркотики – всего лишь термометр, показывающий температуру больного общества, и вместо того чтобы ополчаться против них, лучше бы заняться самой болезнью, причинами, которые заставляют людей принимать всевозможные вещества. А причины – это тот самый естественный ад, отсутствие идеалов, отсутствие надежды.

– А во Франции, кстати, строгие законы в отношении наркотиков?
– Такие же, как в России, – полный запрет. В некоторых странах больше вольностей – например, в Голландии, в Испании, в Швейцарии. А во Франции что бы ты ни принимал, тебя хватают и сажают в клетку, как животное.

– Во «Французском романе», как и в других ваших книгах, звучит протест, выраженный в вашем характерном стиле. Вы уверены, что в вашем случае протест имеет смысл? Ведь тот, кто протестует и при этом добивается успеха, сам становится частью той системы, против которой высказывается.
– Прекрасный вопрос. Система действительно обращает протест в свою пользу. Но несмотря ни на что, лучше протестовать, чем не протестовать. При всей моей скромности все же скажу, что начиная с момента выхода романа «99 франков» книги могут влиять на реальность.

– Каким образом?
– Например, когда во Франции вышел «Французский роман», его многие читали, он имел успех, и правительство решило несколько изменить закон о предварительном задержании. Именно под влиянием романа! Так что книга может менять положение вещей. Я встречался с советником министра внутренних дел, и он сказал мне, что с учетом реакции общественности на мою книгу постановили смягчить систему предварительного заключения. В частности, задержанному теперь будут предоставлять адвоката, чего раньше не делали. И мне приятно думать о том, что у меня вот был такой жесткий опыт, а к другим, возможно, уже не будет столь сурового отношения.

Могу привести еще один пример. В романе «99 франков» сильно критикуется французская реклама, и после его выхода было решено убрать рекламу с государственных французских телеканалов. В данном случае, правда, не знаю, послужила ли стимулом именно моя книга – протестов против рекламы было много, но подозреваю, что все-таки внес свою лепту. Так что в книгах стоит протестовать – это дает свои результаты. Это лучше, чем молчать. Во «Французском романе», кстати, много говорится о молчании – родители умалчивали о чем-то, что не следовало знать ребенку, и вся страна тоже молчала, не хотела вспоминать и признавать определенных вещей. Молчание, замалчивание – это всегда плохо. А писать для меня значит сопротивляться. Я, кстати, пишу на бумаге от руки, и сам выбор такого способа письма в наше время – это уже протест.

– Ваш роман «Идеаль» был посвящен России. Не собираетесь как-нибудь вернуться к русской теме?
– Таких планов нет. Я хотел описать новую Россию, которая завораживает и меня, и многих других французов, сказать что-то о ней, и сказал в «Идеале» все, что мог. С другой стороны, есть идея сделать фильм по этой книге. Причем было бы хорошо, если бы этот фильм поставил русский режиссер – это помогло бы убрать некоторые клише относительно России, которые присутствуют в романе и которые есть вообще у всех французов. Роман, написанный французом о России, должен экранизировать русский. Вчера я обедал с одним очень известным русским режиссером, и мы как раз говорили об этом. Мой агент в шутку даже предложил название для фильма: «The Great Days of Communism», «Великие дни коммунизма». Хотя надо сказать, что с коммунизмом скоро все будет наоборот: Восточная Европа освободилась от коммунистических идей, а на Западе, наоборот, сейчас все национализируется, и скоро там будет коммунизм, так что недалеко и до новой холодной войны. В 2008 году, примерно в тот момент, когда был предложен план спасения американской экономики от кризиса, я как раз был в России, и меня пригласили выступить перед работниками рекламной сферы. Помнится, я сказал им, что Америка скоро станет коммунистической страной. Коммунизм – будущее капитализма.

– Вам нравится в Москве? Надеюсь, в здешних ваших апартаментах, в отличие от камеры предварительного заключения, вполне комфортно?
– О да! Помню, как-то я останавливался в отеле «Ритц-Карлтон», и там было даже слишком роскошно, слишком много золота. А отсюда, от «Арарат Парк Хаятта», все близко, в частности Мавзолей. Я прихожу туда, преклоняю колени и говорю: «Гуд бай, Ленин!» Я единственный коммунист в этом отеле.

..............