Андрей Полонский Андрей Полонский Правильная радуга не заслуживает наказания

С радугой у нас в стране происходят совсем забавные вещи. Не так давно решил сменить вывеску театральный фестиваль с этим, когда-то всем любезным, названием. Его организаторы сочли нужным подстраховаться, чтоб их также не обвинили «в пропаганде ЛГБТ» (ЛГБТ – запрещенное в РФ экстремистское движение).

4 комментария
Алексей Фирсов Алексей Фирсов Москва как мягкая сила российской политики

Какую функцию несет Москва сегодня? Парадоксально, но из роли альтернативы она, как верно заметил Такер Карлсон, начинает выходить на роль лидера глобальной конкуренции территорий.

28 комментариев
Игорь Мальцев Игорь Мальцев Немцы снова мечтают о ядерной бомбе

Лозунг «Никогда больше» включал в себя и мирное сотрудничество с Россией (на ниве углеводородов особенно), и отказ от милитаризации, отказ от любых попыток реванша и т. д. А теперь, когда немецкие танки снова месят грязь украинских полей и стреляют в русских солдат, о каком «Никогда больше» может идти речь?

8 комментариев
Глеб Простаков Глеб Простаков Киргизия включила защиту от новой цветной революции

Спусковым крючком, вероятно, послужила информация о готовности Госдепартамента США финансировать проекты «по развитию демократических институтов и гражданского общества» в Киргизии в 2025–2027 годах. Формулировки, которыми обычно не слишком тщательно прикрывается работа по подготовке очередного госпереворота.

6 комментариев
11 декабря 2006, 12:46 • Культура

Диалог Людмилы Улицкой и Меира Шалева

Диалог Людмилы Улицкой и Меира Шалева

Tекст: Юлия Бурмистрова

Корреспондент газеты ВЗГЛЯД Юлия Бурмистрова записала диалог двух признанных литераторов, который состоялся на творческом вечере Меира Шалева, прошедшем в рамках «израильской программы» на последней книжной ярмарке «Нон-фикшн». Вечер вела Людмила Улицкая, с ее согласия мы и публикуем этот диалог.

Людмила Улицкая: У меня все время ощущение, что, обращаясь к вам, я могу сказать: «Наши предки, ваши предки на одной висели ветке». Наши предки действительно когда-то давно жили в одних и тех же деревнях и селах. Но моя родина - Россия, а для вас родина - другая земля. Тем не менее для меня все ваши книги пронизаны удивительным чувством генетического родства.

Единственный литературный источник, написанный на иврите до этого существенного момента, - это Тора. Теперь, после многих веков, появилась новая литература, с огромным интервалом во времени

Первая ваша книга была опубликована в 1988 году, и это был «Русский роман». Книга эта порождает множество вопросов. Но самый волнующий из них - что происходит с литературой на иврите после того, как возникло государство Израиль?

Единственный литературный источник, написанный на иврите до этого существенного момента, - это Тора. Теперь, после многих веков, появилась новая литература, с огромным интервалом во времени.

Как вы ощущаете эту ситуацию? Что такое для писателя писать на языке, которого так долго не было? Каким образом это сопрягается с языком Библии, которую вы хорошо знаете и комментируете?

Меир Шалев: Для меня большая честь писать на иврите именно в этот исторический момент. Писать для этого языка и этой страны. Потому что сейчас это единственный язык в мире, на котором можно читать тексты 3000-летней давности и понимать почти все, что там написано. А также писать, используя те же слова, которыми пользовался царь Давид.

С другой стороны, это очень живой современный язык, который был в коме несколько тысяч лет, а теперь пришел в себя, проснулся и хочет знать, что в мире нового, живого.

Л. У.: В России мы постоянно обсуждаем, как меняется русский язык, как он включает в себя сленг, иностранные слова. По-видимому, на иврите этот процесс носит иной характер. Ведь в стране собрались люди из многих стран, они принесли свои культуры, свои языковые навыки. Какие особенности происходят в современном иврите из-за того, что он образовывается и обновляется буквально на глазах?

М. Ш.: Израиль - страна, куда отовсюду приезжают с разными родными языками. Это и русский, и немецкий, и идиш, и французский. Родители моей жены до сих пор говорят на болгарском. А мои предки знают русский. Конечно, все это вносит особый вклад в ивритский сленг.

В наше время язык бурно развивается, кипит диалектами. Думаю, лет через пятнадцать или сто мы прейдем к ситуации, когда у нас будет и классический язык, и разговорный. Как случилось с латинским, с итальянским. Но пока это не так. Мы разговариваем на одном сумасшедшем языке, который и новый, и древний одновременно.

Л. У: Есть ощущение волнующей лингвистической ситуации…

М. Ш: Верно. Мне, как писателю, кажется: я стою перед огромным шкафом со множеством ящиков. Можно открывать любые ящики и брать все что хочется. Слова из Библии, из Йеменских писаний, из арабского языка. Важно уметь составлять из этих слов живописный салат. Стараясь при этом сохранить аромат библейского языка.

Л. У: Хочу задать сложный вопрос. Писатели еврейского происхождения, находящиеся в изгнании, породили интересную ситуацию. Они настолько интенсивно включались в культуру страны, где родились, что оказывались яркими писателями, пишущими на местном языке.

В каждом государстве работают национальные писатели еврейского происхождения. Есть ли специфическая, особая черта, из-за чего они продолжают оставаться евреями? Я не имею в виду вероисповедание…

Людмила Улицкая
Людмила Улицкая
М. Ш: Вы заставляете меня делать обобщение, а писатели, как правило, индивидуалисты. Но все же есть черта, объединяющая еврейских писателей разных стран. Это ни на что не похожий еврейский юмор, самоирония.

Когда я читаю Сола Беллоу, канадского еврея, пишущего на английском, у меня чувство, что я читаю старшего брата. Когда я читаю Шолом-Алейхема, который в России писал на идиш, у меня ощущение, что я читаю своего отца. Когда я читаю Бабеля, который писал по-русски, я ощущаю его родственником.

Но в то же время, читая Пастернака (не на русском, а в переводе), я не ощущаю родства с ним.

Л. У: Несколько лет тому назад меня пригласили на семинар, не помню точное название, - «еврейские женщины-писательницы из разных стран». Мы общались, читали свои тексты.

И там была еврейка, живущая в Африке и пишущая по-французски. Она читала свой текст, где был такой эпизод. Едут на верблюде мама с дочкой. Мать все время говорит дочери: «Скушай курочку, скушай курочку». И все это, заметьте, на верблюде в Африке!

Видимо, есть некие типологические, характерологические черты, связанные с укладом жизни, пониманием семьи, с характерными отношениями, которые прослеживаются во всем мировом еврейском семействе. Это «съешь курочку» меня невероятно тронуло.

М. Ш: Каждый родитель, который говорит отпрыску «съешь курочку» или «съешь куриный суп», конечно, должен быть евреем.

Когда я был маленький, мы переехали в Иерусалим, а бабушка с дедушкой остались в деревне. Я приезжал погостить, и бабушка тяжелой русской рукой брала меня за подбородок и с сильным русским акцентом говорила: «Что они там с тобой делают? Ты ужасно выглядишь!»

Она брала большую ложку сливок, запихивала мне в рот и говорила: «Ну вот, теперь ты значительно лучше».

Л.У: Считаете ли вы, что сегодняшняя литература Израиля является самостоятельной, достаточно оригинальной? Что она сумела освободиться от генетических влияний? Возникла ли она как некое единое целое?

М. Ш: Вы имеете в виду, существует ли уникальная однородная израильская литература? Я так не считаю.

Израильская литература очень разнообразна, разноцветна и существует на разных уровнях. Это касается в том числе и использования языка.

Я стараюсь писать богатым высоким стилем, кто-то пишет на уличном диалекте, кто-то на более простом «народном» наречии. Нас объединяет только факт использования этого странного, смешанного языка.

Меир Шалев
Меир Шалев
Л. У: А то, что мы имеем в виду, когда говорим «русская литература»? Некое базовое качество определяет русскую литературу в одно целое.

Понимаю, что литература сегодняшнего Израиля – уникальное явление. Два потока – древнего языка и языка современного – слились буквально полвека назад. Невероятно свежая и единственная в мире ситуация. Поэтому она меня так волнует…

М. Ш: Если русская литература вышла из «Шинели» Гоголя – а я считаю, что тоже из нее вышел, – то израильская литература вышла из Библии, из библейских свитков. Несмотря на то, что это так далеко, мы используем те же сюжеты, те же аллюзии. Можно сказать, что израильская литература в каком то смысле продолжение библейской.

Л. У: В 1959 году умер мой прадед, которому было 93 года. После него осталось множество исписанной бумаги: последнее, чем он занимался, – писал комментарии к Торе.

Когда он умер, дед отнес все в синагогу, потому что в семье не осталось людей, способных это прочесть. Сейчас, когда я говорю об этом, у меня возникает ощущение трагического разлома.

Вы в течение многих лет писали в газетах нечто вроде комментариев к Библии. События сегодняшнего дня вы умеете рассматривать с позиции библейских текстов, что мне, к сожалению, не дано.

М. Ш: Действительно, я занимался этим в течение почти трех лет. Писал в ежедневную газету раз в месяц статью, где рассматривал библейское событие или библейского героя с точки зрения светских и политических событий.

Это была популярная колонка, хотя многие религиозные евреи были против нее. Потом я собрал все это в книгу, кстати, переведенную на русский.

Л. У: Я знаю, что ваш отец, поэт, придерживался в политике правых взглядов. Про вас идет молва, что вы человек скорее левых взглядов. Я не до конца понимаю, что сейчас правое, а что левое, сейчас это очень запутано. Скажите, как вы себя позиционируете сами?

М. Ш: Сегодня в Израиле вопрос правого и левого не имеет отношения к демократии или к чему другому. Это отражает отношение к политике на Ближнем Востоке.

Сегодня если кто-то называет себя левым, это значит, что этот человек готов пойти на компромисс с палестинцами по вопросу оккупированных территорий.

Между мной и моим отцом была еще одна разница: в отличие от меня он писал много политических стихов. Я не проявляю в романах политических убеждений. Я самовыражаюсь в газете, а романы пишу не за этим.

Хочу подчеркнуть: несмотря на политические разногласия, у нас есть чувство родства, мы всегда остаемся семьей. Ощущение писательской семьи гораздо важнее, чем политические споры, хотя они у нас с отцом были. И это родство передается через письмо, через использование одних и тех же слов.

..............