Разницы между участником войны и её свидетелем – все меньше

@ HAITHAM IMAD/EPA/ТАСС

20 ноября 2026, 13:58• Мнение

Разницы между участником войны и её свидетелем – все меньше

И где же сейчас отстраненность и беспристрастность, которая мне когда-то представлялась неотъемлемым свойством корреспондента? Куда она делась, как растаяла? Когда украинцы стали убивать журналистов, открыто признаваясь, что считают нас законной военной целью?

Анна Долгарева Анна Долгарева

поэт, военный корреспондент

Вспомнилось, как в детстве моем, когда я только мечтала быть военным корреспондентом, дискурс на сей счет был суров и однозначен: работа журналиста подразумевает беспристрастность, работа журналиста подразумевает, что ты не берешь в руки оружие.

Вспомнила я об этом, когда на трассе под Селидово стреляла куда-то в направлении вражеского дрона. Я совсем плохо стреляю, никогда этим не интересовалась: говорю же, установка о том, что журналист должен быть безоружен, вбилась в голову намертво и не так-то просто оказалось ее оттуда извлечь.

На самом деле, Женевская конвенция гарантирует защиту журналиста как гражданского лица, если он не принимает участие в боевых действиях. Запрет на ношение оружия – это, главным образом, политика редакций. И далеко не только американских. В 2022-м, кажется, году, такой запрет был у одного из федеральных СМИ, с которыми я работала: если где-то засветилось твое фото с оружием, даже с полигона, – ты немедленно вылетаешь из редакции. Ну, кстати, ноль претензий было: чисто эстетически позировать с автоматом, когда рядом с тобой люди, которые завтра с этим автоматом пойдут в бой и, возможно, не вернутся, – такое себе. Мне вот некрасиво и стыдно от таких снимков в ленте.

Но так сложилось, что в 2026 году от журналиста крайне желательно умение отстреляться по вражескому дрону. Чем больше людей, которые ведут огонь, тем больше шансов, что ты выживешь.

(Кстати, и так-то: военные корреспонденты прошлого, случалось, стреляли и в направлении вполне себе живого противника, мясного, не железного. Хэмингуэй, лучший военный корреспондент в истории журналистики, оружие в Испании применял. Оруэлл отправился в Испанию первоначально собирать материал для статей, но вступил в ополчение ПОУМ и провёл около ста дней на фронте, был ранен в горло. Не говоря уж про советских военкоров Великой Отечественной войны).

И где же сейчас отстраненность и беспристрастность, которая мне когда-то представлялась неотъемлемейшим свойством корреспондента? Куда она делась, как растаяла? Когда украинцы стали убивать журналистом, открыто признаваясь, что считают нас законной военной целью? Или когда мы все слишком сроднились с людьми в форме, рядом с которыми проводим так много времени? Или, чем черт не шутит, когда появилась уголовная статья «за дискредитацию армии»?

Военным корреспондентам сейчас сложнее работать, чем когда-либо: чтобы приблизиться к линии фронта, приходится рисковать жизнью существенно сильнее, чем одиннадцать лет назад, когда я пришла в эту профессию. Селидово, рядом с которым мне пришлось все-таки взять в руки автомат с практической целью, еще летом было безопасной зоной и можно было тормознуть машину на улице и подремать на заднем сиденье. Доехать в прифронтовой город сейчас – уже риск. Доехать до бойцов, которые не отдыхают между задачами в располагах, а работают, – мало кто из командиров подпишется на такую авантюру, слишком высок риск. Если получается – это всегда большая удача. Если получается вернуться живым и целым – вообще прекрасно.

Размывается разница между участником боевых действий и свидетелем.

Тепловизор видит, как ты дрожишь, даже если ты зарылся в землю по самые уши и притворяешься кочкой. Небо больше не купол, оно – сетка координат. И в этой сетке нет разницы между тем, кто держит автомат, и тем, кто держит блокнот. Разница появляется только тогда, когда приходит время сваливать.

Разница появляется именно здесь.

Боец привязан к земле, к своему взводу, к приказу. У него нет опции «вернуться в гостиницу и принять душ». А у нас, людей с аккредитацией и журналистским удостоверением, всегда есть эта лазейка. Выезд заканчивается. Ты садишься в машину, которая везет тебя в тыл, в тепло, к кофе и чистым простыням. Боец остается и, возможно, завтра не станет человека, который вчера просил тебя упомянуть в репортаже, что он скучает по жене.

Почему-то всегда, возвращаясь, я чувствую стыд. Тихий, липкий стыд человека, который понял, что его присутствие здесь – это всего лишь командировка. Ты смотришь на парней, которые остаются в блиндажах, потому что у них нет «обратного билета», и понимаешь: ты не один из них. Ты – турист, хотя и тоже на работе.

Мы пишем о людях на войне, мы пытаемся сохранить их голоса и зафиксировать в кадре их глаза, но в глубине души знаем: мы всегда можем соскочить. И эта возможность отступить, не нарушая присяги, потому что у нас ее и нет, потихоньку разъедает душу. Свидетель, который может уйти, обречен помнить все. Потому что больше ему нечего делать со своей совестью.