Ветеринарная история. Как в Новосибирской области скот изымали. Часть I

– Нас в области первыми спалили, – говорит Ольга Дятлова, владелица личного подсобного хозяйства (ЛПХ) в селе Гнедухино, что в Баганском районе Новосибирской области. – Не так, чтоб нас. Скотину нашу, гнедушинскую. Но это все равно, что нас…

Определить нулевого пациента, с которого и начались новосибирские эпидемиологические события – 2026, предстоит специальным службам, в данном случае ветеринарным. Выяснить, помимо прочего, откуда пошла зараза – из корма ли, неправильно перележавшего, или с колес машин-молоковозов, отвозящих новосибирское молоко в соседние регионы на переработку. Или просто, как говорят в подобных случаях, из земли – где инфекция ждала своего часа и подходящих для распространения условий.

Процедура эта сложная и долгая, называется «эпизоотическое расследование». Хорошо, говорят специалисты, зима морозная была – при сибирских минус 30 там, где и когда началось, можно отсечь птиц, мух и гнус как возможных переносчиков. Хоть какое-то ветеринарным детективам облегчение.

Что же касается последствий для собственно ЛПХ – в пяти районах, шести селах, где ликвидировали и жгли частный скот, – то тут понятно примерно все. Первый случай – предместья райцентра Баган, где этой зимой на одной из ферм – крупном крестьянско-фермерском хозяйстве (КФХ), давнем работодателе для жителей окрестных сел – заболели коровы.

– А Гнедухино, считайте, на огородах этой фермы находится, – поясняет Дятлова. – Вот на ферме полыхнуло, потом у двух семей гнедушинских [в личных подсобных хозяйствах]… И пошли власти по дворам, разговаривать про то, чтобы наш скот забрать и убить.

Пять районов, шесть сел, 273 семьи, то есть хозяйства.

* * *

Круг в несколько километров от выявленного очага при «особо опасном заболевании» – а именно такую формулировку использовали в регионе, составляя документы с требованием изъятия и уничтожения скота у домашних хозяйств – других мер внутри себя не предполагает. Сама хворь, на которую ссылаются новосибирские власти, называется пастереллез. Причем – по уверению властей – особо зловредный, геморрагический.

Резоны властей, если опустить чисто ветеринарные выкладки, таковы. Обычный пастереллез можно вылечить – на чем, помимо прочего, и строили свою защиту пострадавшие крестьяне-скотоводы. А при этом – злокачественно-агрессивном, поражающем кровь и обнуляющем сопротивление другим инфекциям – необходимы, по мнению ответственных за биологическую безопасность, радикальные меры. Не только к больным животным, но и к животным восприимчивым – то есть здоровым, но способным, в силу близости к очагу, подцепить и распространять. К восприимчивым относятся собственно коровы–быки–телята, мелкие рогатые – бараны–овцы–козы, а также свиньи. Кошки, собаки, лошади и птица – вне восприимчивости.

– Я до последнего просила, чтобы сделали новые анализы, – говорит Ирина Санкаева, заведующая сельским клубом в Гнедухино. В ЛПХ Санкаевых были две коровы с теленком, три козы и 18 баранов. – Весь скот привит, все что предписано – всегда делали. «Все равно заберут», говорят мне.

– Говорят, штамм другой. Не тот, от которого прививали, – добавляет Ольга Слепынина, заместитель главы Баганской районной администрации. – Такое бывает. С гриппом человеческим, например. А здесь еще и морозы, дикие звери из лесов выходят к жилью. Отсюда – десятки очагов бешенства по области. Одно на другое – не дай Бог…

– Когда наших грузили, никаких признаков болезни [не было], ничего изо рта не бежало. На ферме – скотница говорит – некоторые телятки падали–умирали. Понятно, почему их всех [усыпили]. За что нас – до сих пор ответа не нахожу, – говорит Санкаева.

* * *

– Вы живете на селе. Ваша жизнь выстроена, у вас есть тот или иной достаток. И вдруг возникает такая… нештатная ситуация, – рассуждает Елена Бахарева, министр труда и социального развития Новосибирской области. – Естественно, люди не готовы. Первая реакция – естественно, паника: что произошло и какие у этого будут последствия, «как я пострадаю от этого». И конечно, у людей в подобных случаях всегда есть неприятие решений, которые принимает государство.

– Особенно когда дети, – говорит Руслан Цуренко, гнедушинский житель.

Руслан работал на той самой ферме, где был очаг. Работал именно в прошедшем времени, поскольку скот изъят и уничтожен. Ферма же, как помним, для села – основной поставщик рабочих мест. И живых денег, пусть и не самых больших.

– Создаются списки на временное трудоустройство в нашем районе, – опережая вопросы, сообщает замглавы районной администрации Слепынина. Куда и кем идти – механиком, водителем, строителем – Руслан особо не спрашивает. Цуренко до фермы – вахтовик со стажем, «а там руки нужны универсальные», говорит он. Руслан и в Гнедухино вернулся недавно – закрепился на земле, когда у него ребенок появился.

– Пятый, – уточняет Руслан. – Трудно для себя принимать такие решения, которые приняли за нас. Особенно когда детей пятеро.

– Все эти дети жили на моем молоке, – говорит Ольга Дятлова, мама Руслана. – Две коровы были, козочки были. Теперь-то ничего нет.

– Эти решения государства – не самые комфортные для человека, – признает министр Бахарева. – Они нарушили его привычный ритм жизни. Его уклад. Его сложившиеся связи. Наша задача – донести до человека, что другого поведения со стороны государства быть просто не могло.

– 60 лет мне будет в конце апреля. Такое первый раз. Может, и надо было нам это пережить, чтобы следующие больше такого не видели, – говорит Дятлова. – Сказали: надо отдать – значит надо. Только смотреть не могу. А если надо, то надо...

– Коснулось и крупных, и мелких производителей. Очень жестко коснулось, – подытоживает последние месяцы Юрий Шмидт, начальник Новосибирского областного центра ветеринарно-санитарного обеспечения. – На одной из ферм под нож ушло 800 коров. В другом месте – 1200. В третьем – 1,5 тыс. голов крупного рогатого скота. Это по крупным, и это далеко не все.

Когда речь заходит о личных хозяйствах, Шмидт прежде всего отмечает, что 12,5 тыс. из них в Новосибирской области не пострадали.

– Пострадали 0,6%, более 270 семей, попавших в очаги инфекции, – уточняет Шмидт. – Это очень много. Но риск был огромен. Все так называемые излишки уходят из личных хозяйств в большой мир. Распространение – по всем направлениям, хоть автотрассы, хоть Транссиб. Ушло бы наружу – и последствия были бы неизбежны. Возможно, в масштабах Сибири.

* * *

– Излишки, – повторяет Ольга Дятлова. – Ну давайте считать мои излишки с козочек и двух коров.

Оставшееся после того, как накормлена семья – сами, дети и внуки – раз в неделю отвозилось на рынок в Багане. Не молоком единым: «масло, сметану, творог сами делали, люди брали и хвалили». Четыре–пять поездок на базар давали, по словам Дятловой, от 10 тыс. рублей чистого дохода. В месяц.

– Налоги не платили, – предупреждает вопросы собеседница. – Их с ЛПХ никто и не спрашивает. Сто лет в обед, а как были некоммерческие, так ими и остаемся.

Сто – не сто, а верных 90 имеется. ЛПХ – придумка середины 1930-х, на выходе из всесоюзной коллективизации и сопутствующих ей поисков пищи для прокорма собственно кормильцев. Нормативы – по приусадебной земле (от половины гектара и выше) и по количеству голов. Для Сибири, например, советский ЛПХ – это одна корова, два теленка, свинья и десяток овец либо коз. На практике, как водится, по-разному, но под свою ответственность и поверх закона.

Нынешнему, российскому закону о личных подсобных скоро стукнет четверть века. Земельный вопрос в нем прописан: те же полгектара, дальше на усмотрение региона. А вот советские ограничения на количество скота туда не завели. При непредпринимательском характере хозяйства и возможности безналоговой торговли собственным продуктом.

– Справку [ветеринарную] на рынке брали, это обязательно, – говорит Дятлова. – Ну и выживали как-то. Пенсия-то 17 тысяч, не разгонишься.

– А на 27?

– Плюс 10 тысяч разгона, – моментально реагирует Дятлова. – Деньгам на селе цена другая, не ваша новосибирская… Московская? Ну тем более.

В семье завклуба Ирины Санкаевой, если что, тоже пятеро детей. Сыну 22 – «и автомеханик, и электрик, всякое образование есть», хвалит старшего мама, – дочери в апреле 16… и так далее до самого младшего, трехлетнего.

– Итого семеро нас, – говорит Санкаева. – Муж – сварщик, уже хорошо, от работы никто не отставит. Не ферма, которая теперь тоже без коров.

У Санкаевых с ЛПХ выходило побольше, чем у соседки. На базаре она не торговала – либо покупатели приезжали в Гнедухино, либо развоз по клиентам:

– Муж в Багане работает, повез детей в садик–школу – развез. Молоко, масло, сыр молодой. В месяц 30–35 тысяч у нас выходило… Сейчас будем в магазине покупать. Топишь масло – там вода. Кошечки пьют магазинное [молоко], а детям не нравится. Младший на сарай показывает – как бы оттуда принести надо. А в сарае одна птица осталась.

* * *

– Человек всю жизнь держал эту скотину и враз остался без ничего. Больно людям, – констатирует Марина Мыссак, директор центра социальной поддержки населения Баганского района. – Может, надо было, прежде чем решение объявлять, людям разъяснить: такая-то зараза появилась, надо против нее такие-то меры принимать.

К Мыссак и ее районным коллегам, если что, претензий – как к переговорщикам – у людей никаких. По дворам ходили («13 пострадавших частных хозяйств, 33 людям выделена ежемесячная поддержка» – сообщает итоги соцработник), с людьми разговаривали, реакцию – и понятную – на себя принимали. Ждать другую реакцию, если что, было бессмысленно – и не только потому, что здоровую скотину никто просто так не отдаст.

– Анализы дополнительные не делают, потому что пятикилометровая зона [вокруг очага заражения], – загибает пальцы Надежда Турышева, жительница села Чернокурья Карасукского района; в ее ЛПХ было три свиньи. – То есть здоров или нет – на усыпление… Точный диагноз не говорят, потому что запрещено. Распоряжение губернатора [Новосибирской области Андрея Травникова], где прописана связь сдачи и ликвидации скота с «особо опасным заболеванием», на руки не выдают, потому что ДСП (с грифом «Для служебного пользования»).

– Любой чиновник может тысячу раз сослаться на законы, не просто позволяющие, а предписывающие секретность массовых мер по обеспечению биобезопасности. А у тех, кого лишают скота, правда своя. И голая буква закона против нее – амуниция неважная, – признает Шмидт, областной ветеринарный начальник. – Но другой у нас нет.

– Узнал много интересного про себя и свою родню, – свидетельствует Василий Данилов, главный ветеринар Ордынского района. Село Козиха, прославившееся в марте–2026 форменными крестьянскими протестами – это как раз здесь. – 38 дворов на ногах. Может, я некорректно разговаривал с людьми. Говорил в любом случае так: «Государственная машина запущена. Мы в любом случае изымем скот в очагах особо опасного заболевания. Или вы нас застрелите, или нас попересажают, если мы не сделаем то, что должны». Что угрожать людям? Надо говорить как есть…

«Как есть» – на практике означало, помимо прочего, что иные переговорщики на местах в лучшем случае произносили тексты из серии «отдай коров, и без разговоров». В худшем же после подобной дипломатии следовал, например, звонок в сельскую школу из сельской же администрации: «Ваша учительница такая-то не сдает личный подсобный скот, требуется принять меры вплоть до увольнения». Впрочем, подобную сельскую самодеятельность, граничащую с шантажом, сверху прихлопнули жестко. Но и случаев подобных – совсем не один.

* * *

– Я людям говорила, что когда-то это все закончится, – вспоминает социальный работник Марина Мыссак, Баганский район. – Что можно получить компенсации, а потом, через несколько месяцев, вернуться к нормальной жизни. И закупить такой же скот.

– Правда, по другим ценам.

– Есть и такое, – не спорит соцработник. – С другой стороны, ажиотаж спадет, и цены подрастут, но ненамного. Не будет такой спекуляции, как сейчас. Спекуляции на обстановке, которая сложилась.

У Юлии Прахт, сельской жительницы и районной работницы в том же Багане, собственной скотины нет. Зато есть, как у многих в деревне, практика – в конце года покупать полбычка, чтобы вместе с семьей прожить следующий год.

– 120 кило говядины в пересчете на мясо, – считает Прахт. – Два года назад – по 380 за килограмм. Прошлой осенью – уже 570. А нынешней – ну факт, что еще больше будет...

– И что делать?

– Правительство не оставит людей просто так, – полагает Юлия Прахт. Видимо, не только как сельская жительница, но и в качестве начальника управления администрации Баганского района.

– Сказать, с чем вышло правительство? – спрашивает Ирина Санкаева, завклубом и мама пятерых детей. – Вот в самом начале, когда у них, как говорят, возникла государственная необходимость?

Говорить незачем, потому что сумма компенсации, предложенной за изъятый скот, здесь известна всем. 171 рубль за килограмм живого веса крупного скота. Делить на два – получится стоимость собственно мяса. И по 138 рублей за кило, если коза или овца.

– У барашков стоимость мяса почти наравне с говядиной, от 500 до 700 [рублей за килограмм], – напоминает Санкаева. – А нам поначалу предложили – получается, максимум треть от нашего скота. Это не дело совсем. Да, в конце концов мы услышали что-то приемлемое по компенсациям. Но люди к тому времени – ну так скажем, переволновались, и очень сильно.

* * *

– Те, у кого изымали скот, в итоге в проигрыше не остались, – полагает Лариса Шевченко, центр социальной поддержки населения Купинского района Новосибирской области.

На дворе – апрель, с последнего изъятия прошло несколько недель. В пострадавшем селе Новоключи – 79 хозяйств, 213 человек; компенсации оформлены на 78 ЛПХ.

– Наталья П. – многодетная семья. Помимо разовой выплаты по живому весу – да, небольшой, – будут до конца года получать по 112 тысяч в месяц, – сверяется с бумагами Шевченко. – С хозяйства они вшестером бы столько не имели. Есть те, у кого один поросенок и пять человек семья – там выигрыш абсолютен: 850 тыс. рублей на девять месяцев. Даже без других компенсаций можно будет стадо поросят завести… А вот похуже случай: молодая семья, где быки по 500 с чем-то килограммов. 15 быков, и ребята – труженики. Их очень жалко. И то сказать, даже они обиженными не выглядели: «Новых разведем, особенно если государство поможет». А оно помогает, видите же…

Ветеринарная история на шесть сел в пяти районах прогремела на всю Россию по нескольким причинам. Помимо самого факта «они пришли за моим скотом» – стремление засекретить исходную документацию, квалификация переговорщиков на местах либо копеечная компенсация, предполагавшаяся для людей изначально. Что сыграло главную роль в новосибирском конфликте граждан и властей – не определит и самое тщательное эпизоотическое расследование. Как при таких вводных и таком настроении людей все же удалось убедить их не сопротивляться, задуматься о дальнейшей жизни и принять пусть подросшие, но не баснословные компенсации – а сделали это 273 семьи из 274–х, включая активистов без пяти минут мятежной Козихи, – заслуживает отдельного рассказа.

– Да, именно у нас одна семья не пришла оформлять, – говорит соцработник Шевченко. – Вы уже познакомились со Светланой Юрьевной? Ее все теперь знают. Почитай, вся страна.

Пожалуй, перед второй частью репортажа и вправду самое время познакомиться с той единственной на всю область, кто за компенсацией не пошел. Причем принципиально.

* * *

– Одно по поводу кражи, второе – на районных должностных лиц, – жительница села Новоключи Светлана Панина показывает два набора бумаг. В первом заявлении значится: «На территории Новосибирской области – Купинский район, с. Новоключи, ул. […], осуществляется политический экстремизм, выраженный в насильственной форме противоправного воздействия чиновников и лиц, защищающих их интересы, на дело всей моей жизни, имеющий признаки подрыва конституционного строя, создания жизненных условий, рассчитанных на физическое уничтожение моей семьи и родственников». Во втором конкретизированы признаки преступлений, которые владелец личного подсобного хозяйства Панина С.Ю. видит в действиях чиновников и лиц. По порядку УК РФ – девять статей: от собственно кражи, умышленного уничтожения имущества и жестокого обращения с животными до геноцида и экоцида. Адресаты – МВД и прокуратура.

– Уже на рассмотрении, – показывает Панина документы со штампами ведомств. – Стало быть, совсем без ответа не останусь.

Панина, чье ЛПХ также попало под карантинные меры с последующей ликвидацией поголовья – теперь, можно сказать, лицо протеста новосибирских скотоводов. Именно от нее в середине марта убегал по коридорам правительства Новосибирской области министр сельского хозяйства Андрей Шинделов – и тем прославился на всю страну: видеофиксация бессердечна. «Я голодная буду через месяц, за свет мне нечем будет заплатить. Что вы убегаете-то? В туалет еще спрячьтесь от граждан», – язвила чиновника фермерша. Ответить что-либо, кроме «я не лишал» – в смысле Панину как таковую подсобного хозяйства, – министр Шинделов тогда не смог.

К концу марта, когда Панина по факту переселилась из Новоключей в Новосибирск («приют есть, друзья помогают») и успела побывать во многих региональных кабинетах – прокуратура, Минприроды, полиция, далее везде, – последовал звонок из приемной аграрного министра: «Приглашаем вас встретиться, когда вам удобно».

– Я предупредила: буду вести фото-– и видеофиксацию встречи, – вспоминает Панина. – Промолчали, то есть не возразили… Зашел министр Шинделов, за стол сел. Я говорю: «Сейчас приглашу людей, со мной пришедших, будем беседовать и записывать». Помощница: «Не имеете права на личном приеме вести фото- и видеофиксацию». Ну нет так нет, я в гости не напрашивалась, сами мне позвонили. Хотела выйти – министр бежит ко мне из-за стола: «Куда вы, Светлана Юрьевна, давайте поговорим?» – «Мне, говорю, это совершенно не интересно из пустого в порожнее переливать. Интересны ваши действия. Меня обокрали, обворовали». – «Это, говорит министр, ваши местные власти, районные». Выходит, областное правительство не отвечает за то, что в Купинском районе с людьми делают? И в других районах – тоже?

Две коровы и несколько коз – ЛПХ Ольги Дятловой.

Три свиньи – ЛПХ Надежды Турышевой.

Две коровы, теленок, свинья, 18 единиц мелкого рогатого скота – ЛПХ Ирины Санкаевой.

«Похитили и убили принадлежащий мне здоровый скот в количестве 38 КРС, 174 МРС, три верблюда и две свиньи» – значится в заявлении Светланы Паниной.

– Молока нет, только мясо, – уточняет Панина. – Четверть века хозяйство собирали с мужем, им жили.

– Без налогов?

– Ну да. Это же ЛПХ, – напоминает Панина.

И таких хозяйств – на многие десятки и сотни голов – не одно, не два и даже не десять. Чуть ли не больше всего – в той самой Козихе. С нее в следующий раз и начнем.