Дискуссия о панфиловцах, то затихающая, то разгорающаяся с новой силой, вращается вокруг одного тезиса – мол, повествование выдумали пропагандисты, это теперь уже совершенно ясно, только вот русские продолжают упорно верить в мифы, не то что цивилизованные люди.

Что ж, поговорим о мифах, в которые верят люди. 

Смелые разоблачители мифов интересуются не уточнением исторических деталей

Личная память – моя или ваша – в значительной степени конструируется, потому что вы не можете помнить события просто в виде нагромождения впечатлений. Вы неизбежно, даже не осознавая это, сортируете их по значимости исходя из общего взгляда на вашу жизнь.

Когда вы смотрите на события вашей собственной жизни, вы всегда интерпретируете их, исходя из вашего последующего опыта и ваших текущих нужд.

Это не значит, что вы помните то, чего не было (хотя иногда такое бывает). Это значит, что события не хранятся в нашей памяти, наваленные кучей.

Они сортируются, интерпретируются и упорядочиваются – что-то вы будете помнить, как самое яркое, пиковое воспоминание вашей жизни, что-то совершенно ускользнет из памяти, что-то получит прямо противоположную интерпретацию – «ну и дурак же я был тогда». 

Историческая память больших групп людей работает сходным образом – история никогда не предстает перед потомками как хаотическое нагромождение фактов. Она всегда осмысляется и упорядочивается исходя из того, как люди видят себя, свои отношения с предками, свое место в истории.

Такая историческая память неизбежно выборочна и связана с текущими нуждами общества. Мы всегда смотрим на историю через тот или иной фильтр. Надо отдавать себе в этом отчет. Я не говорю о том, хорошо это или плохо – это просто неизбежно.

При этом восприятие истории всегда и неизбежно носит обобщающий характер. Вы не можете помнить каждого из миллионов участников Великой Отечественной войны. Вы не можете помнить все ее эпизоды. Вы будете помнить те события и лица, которые для вас представляют войну в целом.

То, что иллюстрирует центральный тезис – «Наши недавние предки столкнулись с сильным и неимоверно жестоким врагом, который пришел нас уничтожить. Ценой огромных страданий и жертв они спасли нашу страну. Теперь мы живы благодаря им».

Рассказ о панфиловцах – иллюстрация этого тезиса. Он может быть исторически неточным. Бойцов может быть вовсе не двадцать восемь. «Велика Россия, а отступать некуда» – фраза, которую буквально в таком виде никто не говорил.

Но это не меняет центрального тезиса – люди сражались с очень сильным, страшным и безжалостным врагом, и отбились. Панфиловцы – обобщенный образ защитников Родины в Великой Отечественной войне. Как обобщенный образ он безусловно верен, и именно поэтому был воспринят общественным сознанием. 

История, как ее видят народы, неизбежно состоит из таких обобщенных образов. Несомненно, что история трехсот спартанцев сильно мифологизирована. Может, их было не триста (почему такое ровное число-то?), и царь Леонид вовсе не говорил тех красивых слов, которые ему приписывают, и вообще героический эпос – это не полицейский протокол.

Внимательное рассмотрение истории греко-персидских войн может наводить на мысль, что мы имеем дело с пошлейшей realpolitik, а не с героическим эпосом про борьбу «европейской свободы» и «азиатской тирании». Да и кто тут «варвары», то есть люди отсталые в культурном и цивилизационном отношении – персы или греки, становится неясно.

Можно переписать историю с персидской точки зрения – про то, как благодетельная сверхдержава несла закон и порядок буйным и вероломным варварам. И набрать под нее немало фактического материала.

Можно вспомнить, что Спарта была крайне неприятным, милитаристским и протофашистским государством, не зря так обожаемым позднейшими фашистами. Или заметить, что по удалении персов греки принялись с большим энтузиазмом воевать друг с другом.

Но это ничего не меняет в том, что нашему сердцу говорит рассказ о горстке воинов, ставших в проходе, чтобы не пропустить огромную неприятельскую армию к родному городу. 

Ричард Львиное Сердце, судя по ранним хроникам, был жестокий психопат, более чем сомнительных рыцарских качеств (а вот его противник, Саладин, был гораздо более приличным человеком). На средневековой миниатюре мы видим весьма непривлекательного внешне человека, наблюдающего за резней пленных – это реальный эпизод, Ричард велел перебить три тысячи пленных сарацин – из-за того, что выкуп за них запаздывал. 

Средневековые рыцари вообще были малоприятными людьми. Почитайте какого-нибудь Жоффруа де Виллардуэна – там описаны явно не те люди, с которыми вы хотели бы встретиться в подворотне.

Но это ничего не меняет в викторианском мифе о рыцарях как людях отважных, верных слову, обходительных с дамами, вежливых и великодушных, которым старалось подражать юношество. Общество создало такой идеал, таким быть правильно, а насколько реальный, исторический Ричард был ему сообразен, остается совершенно другим вопросом. 

Историки сильно сомневаются, прибивал ли Мартин Лютер свои тезисы на ворота и произносил ли герой американской войны за независимость (или сепаратистского мятежа против легитимного короля Георга, это уж как посмотреть) Патрик Генри свои знаменитые слова «Дайте мне свободу или дайте мне смерть». Вполне вероятно, что нет, эти слова и действия были приписаны им позднее.

Зато историкам хорошо известно, что Томас Джефферсон, автор знаменитых слов «мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью», был рабовладельцем, сексуально эксплуатировал чернокожую рабыню и принимал участие в геноциде индейцев. Собственно, там все отцы-основатели были такими людьми, что в наши дни поумирали бы в Гаагской тюрьме от сердечных приступов. 

Конечно, это можно делать по-разному: или в рамках повествования «наши предки отбивались от врагов, осваивали новые земли и совершали открытия», или в рамках другого – «наших предков всю историю обижали, зажимали и всячески притесняли злые чужаки».

Или третьего – «наша история и культура есть сплошное безобразие, жаль, что нас никто так и не завоевал и не положил всему этому конец». Эти повествования будут иметь серьезное – и разнонаправленное – влияние на настоящее того или иного сообщества.  

В этом отношении рассказ о панфиловцах наименее мифологичен, он просто обобщает в образе этих конкретных солдат и этого конкретного боя множество других историй про других солдат и другие бои. И в этом обобщающем качестве он, несомненно, истинен, и важен, и отражает то, что люди думают о себе и своих предках. И думают они правильно – наши предки действительно сражались и спасли для нас страну. 

Смелые разоблачители мифов интересуются не уточнением исторических деталей, а ниспровержением общего повествования: «Подумаешь, они спасли Россию... А может, лучше было не спасать?», и их деятельность имеет смысл именно в текущем политическом контексте. Людям нужно утвердить какие-то свои повествования и свои мифы, еще более спорные с точки зрения строгой историчности, но зато отвечающие их текущим политическим задачам.

Но это их, а не наши задачи. Даже если спартанцев было не триста, а панфиловцев – не двадцать восемь.