Турция ищет собственный выход из кризиса, вызванного иранской войной. Свидетельством тому являются, в частности, переговоры Турции, Египта и Саудовской Аравии о возможном консорциуме по поставкам нефти через Ормузский пролив. По сути, это попытка и застраховаться от войны в Персидском заливе, и превратить кризис в источник дохода.
Для Турции это типичная схема поведения. Анкара не раз входила в чужой кризис как «миротворец», а выходила из него как выгодоприобретатель. Типичный пример: после начала российской военной операции на Украине Турция не присоединилась к западным санкциям, нарастила экономическое взаимодействие с Россией, пыталась выступать посредником и одновременно зарабатывала на положении страны – перевалочного пункта.
Турция под ударами с Севера и Юга
Но сегодня эта модель дает сбой, Турция оказалась между двумя большими конфликтами – и сама становится частью большой дуги риска. Война Израиля и США против Ирана превратила в единую зону нестабильности пространство от Персидского залива до Леванта, а оттуда ударная волна пошла дальше – в Красное море, на Кавказ и в Черное море. S&P недавно повысило прогноз средней инфляции в Турции на 2026 год до 28,9% именно из-за энергетических последствий войны, а турецкий министр энергетики признал: каждый дополнительный доллар в цене нефти добавляет стране около 400 млн долларов к счету за импорт энергии.
Несколько ранее война в Черном море начала напрямую задевать турецкие интересы. В ноябре 2025 года украинский беспилотный катер ударил по танкеру Virat примерно в 35 милях от турецкого побережья в Черном море; в марте 2026-го морской дрон поразил танкер Altura в международных водах, но внутри турецкой исключительной экономической зоны.
Под удар Украины попала и инфраструктура, через которую Турция строила свою роль углеводородного моста. В марте ВСУ наносили удары по объектам, связанным с газопроводом «Турецкий поток». И хотя речь шла не о подрыве самих подводных трубопроводов, а об ударах по наземной инфраструктуре, смысл очевиден:
если обслуживающие узлы становятся целью, то уязвимым становится весь транзит.
Неудивительно, что Эрдоган теперь заявляет главе киевского режима Зеленскому о «необходимости поддержания безопасного судоходства и энергетической стабильности в Черном море». И в целом Турция крайне активизировала в последнее время свои миротворческие усилия. Так, в недавнем заявлении Эрдогана говорится, что конфликт с Ираном не должен спровоцировать появление новых очагов напряженности на фоне российско-украинского кризиса.
На юге риски уже не гипотетические, а прямые. 30 марта Турция сообщила о четвертом случае, когда баллистическая ракета из Ирана вошла в ее воздушное пространство и была сбита средствами НАТО. Одновременно Анкара пытается передавать сообщения между Тегераном и Вашингтоном и настаивает на прекращении войны.
Но проблема в том, что нынешний конфликт развивается по куда более жесткой логике, чем те, где удавались прежние турецкие посредничества.
Если в 2022 году между Москвой и Киевом еще оставалось пространство для технических договоренностей, то сегодня цели войны против Ирана самими американскими и израильскими участниками формулируются широко – от лишения Тегерана военного потенциала до радикального изменения всей архитектуры регионального баланса сил. Для Турции все это означает не просто рост цен на энергоносители, а исчезновение роскоши играть на «ограниченных кризисах», сильное сужение поля для обычной турецкой многоходовки.
Отсюда и главный вывод по консорциуму. Он может работать как временный механизм координации между Турцией, Египтом и Саудовской Аравией, как сигнал рынкам и как способ подготовить послевоенную схему заработка на транзите. Но как реальный способ гарантировать безопасность поставок он бесполезен без участия Ирана. Проще говоря, договариваться о проходе через Ормуз без Тегерана – все равно что обсуждать правила движения по закрытому мосту, не договорившись с тем, кто держит закрытым шлагбаум.
Три развилки для Турции
В текущих условиях для Турции просматривается три возможных сценария. Первый из них сложится при условии, если Вашингтон по итогам конфликта победит и сохранит главенствующую роль на Ближнем Востоке, а Иран – под давлением войны, санкций и внутренних потерь – согласится на более ограниченную внешнюю политику. В таком случае главной проблемой Турции станет доказать Вашингтону, чем она будет полезна США. Не факт, что это удастся: если Тегеран уступит, Вашингтону не нужна будет помощь Анкары в обеспечении нефтяного трафика через Ормузский пролив. Инфраструктура НАТО, скорее всего, Трампа тоже не будет сильно беспокоить.
Возможный вариант – перевод американских баз из-под НАТО в формат двустороннего сотрудничества Анкары и Вашингтона. Плюс такого сценария для Турции – относительная предсказуемость будущего (хотя о какой предсказуемости можно говорить с импульсивностью Трампа). Минус – Вашингтон в этой модели будет меньше терпеть турецкую самодеятельность и жестче требовать лояльности. Но вероятность американской победы в войне против Ирана чем дальше, тем больше стремится к нулю.
Второй сценарий куда более опасен для Турции. Если война против Ирана не закончится созданием новой архитектуры безопасности в регионе, а расползется дальше – по Леванту, Ираку, сирийскому северу и Персидскому заливу, – Анкара почти неизбежно столкнется с усилением курдского фактора и риском прямого столкновения с Израилем. И в таком случае против Турции непременно выступят проамериканские группировки в Сирии. Этот сценарий несет для Турции критические угрозы:
война у границ, беженцы, удары по транзиту, рост цен на энергию и риск перенапряжения для армии, вынужденной действовать одновременно на нескольких направлениях.
В такой ситуации для Турции действительно стала бы критически важной хотя бы политическая поддержка Египта как крупнейшей суннитской арабской державы. Но гарантий нет: отношения Каира и Анкары после 2013 года разрушились именно из-за свержения поддержанного Эрдоганом президента Мурси из «Братьев-мусульман»*, и хотя в 2023–2024 годах стороны восстановили послов и начали новую фазу сотрудничества, египетская неприязнь к этой линии никуда не исчезла.
Третий вариант, который еще есть на руках у Эрдогана – попробовать выстроить более плотный северный пояс безопасности с участием России, Азербайджана и Ирана, а в идеале и части постсирийского пространства. Для Турции это был бы сценарий стратегической автономии: возможность снизить зависимость от Вашингтона, стабилизировать Кавказ, прикрыть черноморский транзит, увязать каспийские и российские маршруты, а заодно уменьшить риск курдской дуги вдоль своих границ. Но у такого варианта есть жесткое условие: Иран должен выстоять как государство и сохранить способность договариваться.
Плюсы такого сценария для Анкары – максимальная свобода маневра и шанс закрепить за собой роль центра новой евразийской связки. Минусы – резкое осложнение отношений с США и частью НАТО, а также возможное охлаждение с Саудовской Аравией и рядом стран Персидского залива. Вероятность этого сценария много выше, чем может показаться, потому что у Турции, России и Азербайджана уже есть практический интерес к сохранению транзита и сдерживанию расползания войны.
Что значит турецкий выбор с точки зрения интересов России
Для России северный пояс безопасности Турции важен не как красивый евразийский лозунг, а как шанс не потерять весь южный периметр сразу. После прекращения украинского транзита в январе 2025 года Турция осталась единственным маршрутом трубопроводного российского газа в Европу, а в марте 2026 года поставки по «Турецкому потоку» выросли на 22% год к году. Иначе говоря, турецкое направление для Москвы – последнее сохранившееся газовое окно на европейский рынок. Если Турция будет втянута в большую южную войну, а Южный Кавказ и Каспий войдут в фазу дестабилизации, это окно тоже окажется под ударом.
Второй смысл для России – транспортный. Железная дорога Решт – Астара и весь коридор «Север – Юг» давно рассматриваются Москвой как маршрут, способный связать Россию, Азербайджан, Иран и Индию и частично конкурировать с Суэцем. Если Иран будет разрушен как связное государство, а Южный Кавказ уйдет под внешнее управление, этот проект потеряет смысл. Для Москвы это означало бы не только геополитическое поражение, но и удар по одной из немногих оставшихся стратегий обхода западного давления.
Третий смысл – военно-политический. За последние месяцы США заметно усилили позиции на Южном Кавказе. Для России это означает прямую конкуренцию за пространство, которое она десятилетиями считала своей естественной зоной влияния. Северный пояс с участием Турции, Азербайджана и Ирана был бы для Москвы способом остановить этот дрейф.
* * *
В сухом остатке для Турции нынешний консорциум по Ормузу – не решение, а тест. Раньше Эрдоган почти всегда успевал первым встроиться в новую региональную конфигурацию и превратить чужой кризис в собственный ресурс. Сейчас задача сложнее: Турция уже не стоит в стороне от большой игры, а сама лежит на линии удара – между Ормузом и Черным морем.
* Организация (организации) ликвидированы или их деятельность запрещена в РФ