Смерть, голод и чувства. О чем вспоминают вернувшиеся из плена куряне

– Немножко себя подлатаю, и все будет хорошо, – обещает жительница Суджи, а ныне Курска Юлия Дробышева, вернувшаяся в октябре 2025 года, в одном из пунктов временного размещения в Курске.

– Здесь, конечно, получше, чем там. И кормят хорошо, и помещение потеплее. Там батареи еле грелись, на минималке стояли, – вспоминает Михаил Танкович из села Казачья Локня, которого удалось вызволить в нынешнем марте. – Кормили [на Украине] – рыба в супе, мясо такое же вонючее, если и когда вообще попадалось. Я гороховый люблю, макароны. Ничего такого не было. Иногда попадалась манка – три раза дали, и все. Один раз такую, что есть невозможно.

– Где жить теперь, если не в общем пункте – это поискать надо, посмотреть. Работать, может, до друга-фермера пойду, если восстановится все, – рассуждает Александр Сластенов, житель села Махновка под Суджей. – Умею примерно все, перебьюсь, проживу.

– Первое ощущение от возвращения – еще один, новый этап моей жизни начинается. Этап, который мне надо принять, пережить, – говорит Маргарита Фомина из Суджи. – Хорошо, что хотя бы Родина. Россия. Дом.

Маргарита и Александр – из тех семерых жителей Суджи, кто вернулся на родину буквально пару недель назад. Последние из 165 мирных жителей Курской области, удерживавшихся на территории Украины после того, как – формулирует Сластенов – «ВСУ выбили с территории России, но немножко вместе с нами». Закрытие этой страницы истории СВО – по совпадению – пришлось на Международный день освобождения узников фашистских концлагерей.

О том, что украинские оккупанты по факту устроили в Суджанском районе порядки, аналогичные лагерным, газете ВЗГЛЯД год назад рассказывали те, кто прожил в оккупации семь месяцев. Свидетельств и фактов из разряда «ВСУ медленно, потихоньку убивали нас, чтобы не стрелять [в мирных], не подставляться лишний раз под преступность военную» за год после деоккупации Курской области накопилось изрядно. Пришло время услышать тех, кто из заложников киевского режима – после семи месяцев оккупации – превратился в его полноценных пленников. Одни – на долгие месяцы ожидания обмена. А другие – и на год с лишним после того, как их соседи уже отпраздновали свое освобождение.

– Военнопленные, конечно, – оценивает своих подопечных Светлана Амелина, управляющая пунктом временного размещения в Курске. Через ее ПВР прошли почти все, для кого оккупация затянулась. – Полноценные военнопленные у тех, кого пора стереть с лица земли.

* * *

В комплект везения 50-летнего сельского разнорабочего входит разбитый дом по месту прежнего жительства – деревня Махновка, что под Суджей, пропавшая без вести мать и упражнения украинских операторов БПЛА по живой мишени, окончившиеся для Александра ранением ноги. Все это произошло в один день – 5 января 2025 года, когда по Махновке, оккупированной уже пятый месяц, пошел, по свидетельству Сластенова, «огонь из всего, что можно и нельзя».

– Обстреливали ВСУ, – сразу же оговаривает контекст Сластенов. – Потому что днем раньше к нам на улицу зашли корейцы и выбили оттуда украинцев.

Жили Сластеновы вместе с соседями – так часто бывало в Судже и окрестностях при оккупации, особенно зимой. Собирались, где теплее дом, где больше запасов, где легче выжить в условиях, приближенных к лагерным: ни воды, ни еды, ни отопления, ни лампочки. С женой Александр в разводе – «ну да, пью», признает он. Дети – взрослые, местные, но в августе-2024 оказались «не в Махновке и даже не в районе, вот вам еще одно мое везение», говорит Сластенов.

– Мама и соседка вышли на улицу – обстрел начался через минуту, – вспоминает он тот самый январский день. – Ленку с мамой с тех пор больше не видел – 14 месяцев уже.

Соседка Елена Хренникова и Надежда Сластенова, мать Александра, до сих пор не найдены, их местонахождение неизвестно. Двое из 381 – столько жителей Суджанского района, по сведениям губернатора Курской области Александра Хинштейна, остается в реестре официально пропавших без вести по итогам украинской оккупации.

– Мы под обстрел в сарае сгрудились, щиты какие-то сделали, чтобы загородиться от осколков, – возвращается Сластенов в прошлогоднюю Махновку к событиям 5 января. – Даже выглянуть толком не могли. Как выглянули – смотрим, дом горит.

Александр и его сосед Алексей О. в конце концов оказались на улице, где и были задержаны оккупантами.

– Вэсэушники положили на землю, приказали вывернуть карманы, все, что есть. Потом сказали: «Тут опасно, вперед идите до церкви, не оглядывайтесь и не спешите». Мы идем, не оглядываемся – и не видим, что солдаты отстали. Тут два дрона возникают. Один разворачивается и на нас – долбанул рядом, как вот сюда, – показывает он на край ближайшего стула. – Не поймем, друг на друга смотрим. «Нормально так», говорю Алексею, «одни спасаться повели, другие дроном **нули». Первые, которые вели, кричат «ложись, ложись!». Ага, думаем, мы ляжем, а нас вторым дроном уделают… Ну тут второй-то улетел, а нас уже нормально повели к церкви.

Идем мимо двора, оттуда другие вэсэушники кричат: «Отдай их нам, вместо бронежилетов будут!» Я так думаю, что это как раз те, кто по нам дроном долбанули.

– У него была рана на ноге, он перебинтовывал ногу сам, – говорит Михаил Танкович, более года проведший в плену со Сластеновым. – И до того, как на Украину увезли, и через две недели после того. Врачей к нам долго не пускали.

* * *

– Там дома для сирот – в каждом из них по четыре квартиры, – объясняет он.

Организованной эвакуации из села, говорит Танкович, не было – ни 6 августа, ни потом:

– У нас оставалась еда, мы ее готовили во дворе на костре. Пришедшие украинские солдаты подходили и уведомляли по поводу магазина: мол, можно туда заходить и брать, только поскорее, потому что магазин будет уничтожен – на самолете сбросят бомбу, и все. У нас в селе один магазин, «Василек».

Был ли уничтожен «Василек», Михаил не знает. В любом случае содержимое магазина разобрали быстро – «кто-то тележками еду вывозил, кто-то даже алкоголь. Соседи у меня, к примеру, пьющие, а я не употребляю», говорит Танкович. Через неделю он почел за лучшее отправиться в Суджу – «где магазинов побольше», поскольку еда из «Василька» уже закончилась.

– По дороге меня перехватили вэсэушники, спросили, почему я шляюсь один и где живу, а затем отправили в интернат. Там, в интернате, у меня паспорт отняли. Уже восстановил, – сообщает Танкович.

– Вот, кстати, кому повезло, – говорит Александр Сластенов.

Паспорт Танковичу действительно выправили в марте, быстро – едва ли не сразу после возвращения из плена. Не менее скоро курские власти определили ему и квартиру, положенную от государства сиротам – «одна была, но утеряна не по вине хозяина. Михаил будет жить в Курске, ключи уже при нем – а пока что подыскивает мебель и хлопочет по обзаведению прочим хозяйством, оставаясь в пункте.

– А я не про то везение, – качает головой Сластенов. – В Казачьей Локне расстрелы шли. Массовые.

Точно же. Два уголовных дела по убийствам именно в этом селе. Одно – троих жителей, другое – «не менее двоих».

– Это тех, кто найден и опознан, – напоминает Светлана Амелина, управляющая ПВРом для бывших заложников и пленных. – Насколько больше – еще выяснять и выяснять, когда более-менее безопасно станет.

– Новости… я это как бы не очень читаю, чтобы голову не нагружать и лишний раз не расстраиваться, – говорит Михаил Танкович. – Я прожил в интернате в Судже с середины августа и до 1 февраля. Когда украинцы сбросили на этот интернат бомбу или ракету. Я не вникал. Что-то сбросили, и я при этом был. И Александр. И Юлия пострадала сильно, в руку ранена.

* * *

Левая рука Юлии выгнута под неестественным углом. Почти две недели без помощи врачей – «спасибо, Михаил фиксирующий бинт наложил». Потом, когда «рука опухла совсем» – два месяца в гипсе.

– Это уже в Сумах, куда нас после бомбежки Суджанского интерната вывезли, – поясняет Дробышева. – Снимал гипс Михаил, врача опять не было. Пальцы долго не сгибалась. Но слава Богу, что рука хоть как выпрямилась.

– Я ее тогда перебинтовал, на резиночки закрепил. Две недели никакие врачи к нам не приезжали. Пока к ней по поводу руки доктора приехали, у меня уже нога зажить успела, – вспоминает Танкович. – Слабое ранение было, по сравнению с Юлей – очень легкое. Поздновато Юлю начали лечить. Неправильно рука срослась.

– Вообще если живой, то все не беда, – отмахивается Дробышева.

1 февраля в результате удара по интернату в Судже погибли минимум восемь человек. В их числе – Анатолий и Людмила Дробышевы, родители Юлии.

– Я видела, как они погибли. Моментально. Как в сказках говорят: «И умерли в один день». Меня взрывной волной вынесло. Хорошо, в теплой кофте была – без нее бы не только рукой, а вся бы переломалась: у меня кости хрупкие совсем… Больше чем уверена, что разбомбили украинцы, – говорит дочь. – Подстроили, чтобы взять нас из интерната кучей – больше ста человек нас было, и отправить на украинскую территорию. Чтобы показать, как они будто бы нас спасают. Говорили: «Мы вас подержим максимум месяца три, потом в Россию отправим». Ну и в итоге я восемь месяцев пробыла – с 1 февраля до 2 октября. А Михаил вообще год и месяц. И он же не последним оказался – только что ведь семеро приехали, тоже наши из интерната и одна семья, которую аж до Днепропетровска довезли...

* * *

– У меня истории такие, что вряд ли напечатаете, – предупреждает Маргарита Фомина, жительница Суджи, Курская область. – Две жизни у меня было, не пересекавшиеся.

Первая жизнь Маргариты протекала у нее дома – близ железнодорожного вокзала, на улице Ломоносова. Долгое время Фомина официально не работала, занималась самогоноварением – простой аппарат, производство на кухне, торговля через окно.

– Все вокзальные бомжи были моими клиентами – те, которые были просто выпивающими и в адеквате. И пациентами, кто пил помногу, – говорит Фомина. – Когда было холодно зимой, я им варила суп и разливала по бидончикам – это уже бесплатно и по любви. Я сама бывшая алкоголичка, поэтому на мою деятельность власти смотрели сквозь пальцы – потому что прежде чем что-то понять, надо через это пройти.

Нескольким людям, утверждает Фомина, она помогла из алкоголизма выбраться:

– Сейчас, кстати, общаемся, – показывает на телефон она. – Как только я появилась на родине и в Сети, они прибежали узнавать, как и что.

– Как можно торговать самогоном и помогать выйти из алкоголизма?

– Так мы же каждый день общались – про то, как это плохо, как это надо бросить, как это ни к чему хорошему не приведет, – говорит Фомина. – Я видела их белочки, их запои. Мы находили общий язык – как одного поля ягоды: я бывшая, они настоящие. Они мне как дети. А дети же не слушают, дети же смотрят на то, что ты делаешь и как ты живешь. Кто-то вслед за мной понял, что будет лучше, если бросить пить. Что, бросив, ты будешь мало-мальски работать, у тебя лишний кусочек хлеба появится, а с годами – еще больше. Так происходило десятилетиями, наверное…

– Вторая жизнь Маргариты Фоминой длилась последние лет пять – с тех пор, как она устроилась в администрацию на должность социального работника:

– У меня были бабушки под кураторством. Когда я им была нужна, они мне звонили. Мы особо друг друга не напрягали, но знали, что мы друг у друга есть. Мне на работе идет стаж, идут пенсионные баллы – а они, если им надо, меня зовут, и я им помогаю. У меня есть швейная машинка, я вязать люблю – обшивала и обвязывала тех же бабулечек вокруг себя.

– И продолжали варить?

– Конечно, – кивает Фомина. – Бабушки это одно, алкоголики это другое. Главное – не смешивать.

– Своеобразная женщина Маргарита, – отыскивает нужное слово Светлана Амелина, управляющая пунктом временного размещения. – Но она такая же плененная, как и все остальные. Хоть ей, может, и менее туго пришлось, чем другим вывезенным. С другой стороны, больная мама на руках – это и в своем доме тяжело, а уж если враги угнали…

– Я в Лебедевке родилась – приграничная деревня, ныне разбитая вдребезги, – объясняет Фомина. – Там у меня моя мама жила, Валентина Николаевна – 82 года, ходунки, вес огромный. Маму украинцы перевезли в тот самый интернат в Судже. Она назвала украинцам мой адрес. Что ж, ушла я из дому и стала жить в интернате с мамой, поскольку она у меня почти неходячая. Она бы в этой Лебедевке не выжила. Ну голод ладно, в селе никто без еды не помрет. А холод был собачий. Воду привозили на пожарной машине, и не всегда. Отопления нет. Электричества нет. Магазинов нет… А сестра моя родная живет на Украине, в городе Днепре, который Днепропетровск. Нашлись с ней. Раз такое случилось, подали на воссоединение в ее днепропетровской квартире – однокомнатной, но все лучше, чем в интернате без всего. Особенно без света и без тепла.

На Украине Валентина и Маргарита Фомины оказались в середине декабря 2024 года.

– Тоже думали, что на месяц-другой, пока все в норму не войдет, – говорит Маргарита. – Но освободили нас прошлой весной. А вернулись мы с мамой – вот только что.

* * *

– Во-первых, транспорта своего у нас не было и нет. Во-вторых, как и все вокруг, мы не думали, что все так масштабно в итоге окажется, – отвечает Юлия Дробышева на вопрос об эвакуации из Суджи в августе 2024 года. – Хотели сначала в деревню поехать, к тетке в Малую Локню. Теперь понимаю, если бы поехали – могли бы не выжить. Во всяком случае, тетя уже опознана и похоронена. Мамина сестра. Папа наш в семье один. Был.

– 6 августа 2024 года у нас в Махновке тишина была. Кто смог, тот выехал, – вспоминает Александр Сластенов. – 9 августа солдаты прошли цепочкой – не тронули никого. Трогать стали те, кто на следующий день пришел – по домам специально, документы проверять, по комнатам шерстили, телефоны все высматривали. Ну пусть смотрят: связи-то к тому времени давно не было. 

До того январского дня, когда Сластенов лишился и дома, и матери, все было, говорит он, вполне сносно:

– Вэсэушники не лютовали, даже иногда продукты приносили. Хлеб таскали. Макароны, консервы в магазине – до сентября нам хватило. Дальше картошка, мясо – утки-куры свои ведь. На огороде сделали печечку из кирпичей и готовили на несколько семей. Топлива хватало – кучу мусора всякого собрал, вывозить думал, а вот пригодилось гореть...

– К нам 9 августа тоже пришли ВСУ – я сразу поняла по повязкам: не красные, не наши. Один спокойный, другой нагловатый – двери ногами открывал, по всем комнатам бегал. Сказали, чтобы мы уходили, потому что опасно. Куда уходить? «Куда хотите». Палками не гнали, но предупредили, что дальше перекроют дорогу, и опасность увеличится. Что ж, – говорит Юлия Дробышева, – вышли все мы на дорогу, всей семьей. Нам подсказали, что в администрации [Суджанского района] – убежище для жителей, и охраняют его наши солдаты.

– Тогда еще чересполосица по Судже и району была, – напоминает Александр Сластенов. – Там наши, тут ВСУ. Или наоборот.

– Три дня провели в подвале администрации, под обстрелами, – вспоминает Дробышева. – Защитили ребята нас как могли, спасибо. И ранило много наших солдат, и погибшие были. К 12 августа, как затишье настало, перевели нас в школу-интернат, попрощались – и ушли.

* * *

– Если так брать всю оккупацию – дом, интернат в Судже, Днепропетровск, – то в интернате голоднее всего было, – оценивает Фомина. – Суп варили – сами себе. Было отдельное помещение, большая кастрюля, газовый баллон – женщины собирались, варили суп. Из того, что по округе да из магазинов натянут.

– Привозили хлеб, воду – продолжает Фомина. –

Поначалу побольше хлеба и воды, ближе к холодам – меньше. Буржуйки в каждой комнате, мужчины заготавливали дрова по городу. Была похоронная команда – старики умирали, их надо было хоронить.

– Люди попадают в определенные обстоятельства, – напоминает социальный работник Амелина. – Возьмем того же Михаила – то, что с ним произошло. Первое время здесь он был замкнут. Все же он производил захоронения – копал могилы за интернатом в Судже. Кого-то привозили в мешках, он не знает – были ли это военные украинцы, наши, наши мирные.

– Не хочу об этом, – вежливо, но твердо говорит Михаил Танкович. Можно понять. – Лучше про Юлию. Она появилась в интернате 12-го, я 16-го [августа]. Тогда мы и познакомились. А в другом случае не получилось бы.

– Ну а как могло получиться, если бы не это все? – спрашивает Юлия Дробышева. – Он же из Казачки, из села, а я-то из города. А так и познакомились, и потом в феврале вместе в плен поехали…

* * *

– Как раз к зиме прошлой у меня очень вырос живот. Думала, что потолстела. Посмотрели на УЗИ – огромная опухоль там оказалась, – рассказывает Маргарита Фомина о своем днепропетровском житье: сама, сестра, мать в однокомнатной на 12-м этаже. – По месту жительства – документы никакие, ни по одному статусу украинскому не подхожу: не переселенец, не беженец. Мы – просто россиянки, вывезенные вследствие обстоятельств к украинской родне. Старая женщина в бедственном положении по состоянию здоровья – моя мама – и ее молодая сопровождающая, дочка 57 лет, то есть я. Бумага на пересечение границы есть, и все. А внутри Украины живу как никто и звать никак.  Спасибо, что живыми остаемся. Но если что, возьмет ли меня скорая, не возьмет – неизвестно…

Ищем доктора через поликлинику, к которой сестра приписана. Нашли. Доктор – хирург – прекрасная женщина, соглашается сделать операцию. Но нужно согласие заведующей. Та ни в какую: без пластикового [страхового] свидетельства Украины – не берут. В платном центре доктор говорит: «Документы ваши даже смотреть не буду, я врач, а не пограничник». Операция обходится в 100 тыс. гривен [около 170 тыс. рублей]…

У сестры-пенсионерки таких денег не было. Зато был и остается долг за операцию на обеих ногах – «на рубли в районе миллиона». Как и через кого Фомина платила за свою операцию со своей российской карты – с переводом на украинскую через «не скажу какую, потому что людям неприятностей не хочу», – история интересная, но отдельная. И уж точно послевоенная.

– И еще 50 тысяч на анализы с лекарствами, – тем временем дополняет операционный чек Фомина. – УЗИ и прочее. Итого рублями 200 тысяч выходит.

– Рита ухитрилась получить все российские выплаты пострадавшим в Суджанском районе, живя на Украине, – говорит Амелина. – Необъяснимо, но факт.

Сама Фомина полагает, что деньги, потраченные на операцию, можно вернуть:

– Ведь я была оставлена в бедственном положении в Судже. Если бы все это [в августе 2024 года] не случилось, то я бы либо на месте, либо в Курске прооперировалась без лишних расходов. Ну и к тому же я бы столько не нервничала, как с позапрошлого августа. И кто знает, выросло бы оно без тех нервов или не выросло... В общем, мне хочется эти деньги получить.

Как это сделать – Фомина не знает. Но к консультациям с адвокатами определенно готовится:

– Да – да, нет – нет. Но лучше да, – говорит она.

* * *

– Первый месяц еда была более-менее – потому что все снималось на камеры и выдавалось в новостях, – говорит Юлия Дробышева о жизни в плену: тоже интернат, но в Сумах. – Дальше – чем дальше, тем несъедобнее.

Дробышева – из тех пленных, кто попал в новости. В частности, на страницы одной из крупнейших американских газет: фото, краткая история – про авиаудар, тщетные поиски родителей, мельком увиденное пальто отца среди обломков. Немного прямой речи: «Мне не нужно официального подтверждения, они мертвы. Меня утешает мысль, что это судьба». Вопрос «кто виноват в обстреле интерната?» либо не был задан, либо ответ не вписался в редакционную политику. Антироссийскими инвективами авторы тоже у нее не разжились.

– В Сумах занимались кто чем. В основном бездельничали, – свидетельствует Михаил Танкович. – У кого-то были телефоны, но у всех без симок. Вайфай появился позже – у нас на втором этаже. Телевизор был, с украинскими новостями. Мы не особо смотрели с Юлей, как-то отдельно от всего старались жить…

Что Суджу освободили – знали, радовались про себя. Дворик маленький был, чтобы гулять – как эта комната, может, побольше. Говорили, что на улицу нам нельзя, опасно – местные могут вред нам нанести.

– У меня в интернате и вещи, и документы, и телефон новый – все под завалами оказалось, – говорит Дробышева. – Михаил подарил, он два с собой взял.

– До войны я б/у телефоны по случаю купил, стоимостью небольшой, – объясняет Танкович. – Две штуки. Один обычный, другой розовый. Пенсия по инвалидности 10 тысяч, но в Казачке на жизнь хватало и оставалось, это в Судже все уже в два раза дороже. А так – два телефона, один мне, другой Юле. Я по своему короткие рассказы слушал, аудиокниги – какие попадались в Сети, когда она была, конечно.

– Ждали свободу, – формулирует Александр Сластенов. – Кормили нас всяким дерьмом, зато три раза в день. Кто работал, так больше чтобы время убивать. Покрасить что, подремонтировать, замок вставить – на сигареты хватало: попросишь уборщиц купить в городе – принесут. Своего телефона не было, иногда аппараты приносил Красный Крест – я по такому с дочкой связывался. Сын работает в Курчатове, где АЭС, ему прямо не звонил на всякий – понятно, что не надо им знать, где Костя мой. А дочка – учится в сельхозтехникуме, продавец в продуктовом, первая группа диабета. Как первый раз голос за полгода услышал – что живы, слава богу, – так и заплакал немного даже.

– Мы понимали, что все равно вернемся. Держали связь с Россией – через Telegram. Телефон и украинскую симку купили в Днепропетровске, – говорит Маргарита Фомина. – А там после операции и работа мне нашлась. Даже две, по очереди. Маму надо кормить – у нее-то пенсии нету. И сестре помогать, которая нас приютила – страшное дело, одна ее украинская пенсия на нас троих...

Сначала Фомина устроилась уборщицей – где-то на 5-7 тыс. гривен.

– Попала в отделение украинского министерства юстиции, – вспоминает она. – Устроилась по документам сестры. Что я русская, вычислили не сразу, но с концами. Полгода русской шпигункой (шпионкой, укр. – прим. ВЗГЛЯД) протрудилась под самым носом у ихней юстиции. Хорошо, не убили по итогам никого.

Другая работа Фоминой – с октября и до апреля – развозка обедов в школы Днепропетровска: принимать боксы, разогревать, убирать.

– В трех школах работала, от простой до самой элитной, в центре города. Там и денег побольше было – 12, а под конец и 14 тысяч [гривен]; уже ничего, – оценивает Фомина. – Два раза в месяц наличными. Под конец уже просто подавала детям еду – ни посуду мыть не заставляли, ни полы, как раньше бывало. Детишки на русском больше говорят, хоть в школах и запрещают – а все равно как дома говорят, так и в школе. Так и проработала спокойно до самого обмена.

* * *

– Пальцем не трогали – ни в Судже, ни в Сумах. Чего не было, того не было, – говорит Юлия Дробышева. – Честно так честно. Родителей моих они убили, меня они ранили. А в остальном – за этот год, с августа по октябрь – ничего плохого не произошло.

– Алексея – соседа моего, с которым нас дрон украинский покрестил – как и Юлю, обменяли раньше, 2 октября, – говорит Александр Сластенов. – Мы время от времени общались по телефону. Он, дочка, дети вместе, когда у аппарата были – одно и то же говорили: «как здоровье, очень ждем». Все полгода, если Алексей. Ну а дети, понятно, дольше.

– При обмене разлучали пары специально, кто без росписи, – поясняет Дробышева. – Одни вместе жили 17 лет, в разные партии на обмен определили: мужчину со мной вывезли, женщину оставили. И мы – я в Россию, Миша в Сумах. Я его настраивала: ничего не поделаешь. Настроила правильно, если смог своего обмена дождаться…

– Иногда была возможность разговаривать, когда был вайфай, – говорит Михаил Танкович. – Красный Крест еще приезжал с телефонами, но чем меньше нас оставалось, тем реже.

– Как праздновали Новый год? Он у меня не любитель, – говорит Дробышева. – У Миши еще день рождения 31 декабря. Я поздравила, конечно, благо связь у них в ту ночь была. А к 8 марта – явился мне подарок. Я не знала, что обмен. Он ничего не сообщил, не сказал.

Знала, что какого-то украинца из Белоруссии на обмен выставили – но не знала, что Мишу на него сменяют. Приятельница позвонила, спросила: «А это часом в телевизоре не Михаил?» – тут я и побежала сразу, в чем была.

– Хорошо встретились, – говорит Танкович. – Всё то для нас кончилось. А у нас – продолжилось.

* * *

– Вначале человек 130 нас было, – напоминает Сластенов. – Потом меньше, меньше, меньше. Мы вот последние. Как и всем сказали: «вещи собрать, быть готовыми к выезду, до свидания». Никогда не было ясно, кто поедет – только накануне вечером сообщали. Кроме нашей партии, тут все ясно было: пятеро в Сумах и еще две женщины, которые из Днепропетровска…

– В ту пятницу мне на работу позвонили, часов в 12 дня, и сказали: «Собирайте вещи, через два часа вас заберут», – вспоминает Фомина. – Зарплату мою апрельскую, которая за обеды школьные, сестра получила. Я их с начальницей своей познакомила, они телефонами обменялись.

– Плакали, расставаясь?

– Да что плакать. Муки-то какие сестре с нами обеими. Мама старая, больная, храпит. Сестра с больными ногами. Однокомнатная квартира: мать на кровать положили, мы с сестрой на диване устроились. Ну или если хочется отдельно – на полу в кухне поспать можно. Когда потеплело, я туда и ушла, полгода так проспала... О чем плакать будем?

– Мама Риты после лечения будет находиться в доме престарелых, – сообщает соцработник Амелина. – Там ремонт хороший, как у нас [в ПВР], медицинский персонал, наблюдение.

– Матушка в больнице здесь, отдала с рук в руки. Теперь мы разными дорогами идем, – подтверждает Фомина. – Останусь в ее обществе – в гроб сойду. Наслушалась – во! И «проклят тот день, когда я родилась», и «чего тоби не вбыли», и просто черт я с рогами в ее глазах. Все потому, что хочу жить – как я хочу. А не как она хочет.

Сейчас желаний у Маргариты Фоминой два. Первое – получив жилищный сертификат, купить домик где-нибудь на Кубани. Второе – скорейший выход на пенсию:

– Не хочется уже работать. Хочется, чтобы эти почти два года, которые в оккупации и в плену провела, мне за четыре зачли. Мне скоро 58, вот чтобы мне сейчас как другим женщинам в 60 стало. Потому что я же бедная-несчастная, столько страданий перенесла. Простите же мне эти два года – и дайте мне минимальную пенсию. Я проживу, я умею.

– Внутрисемейный конфликт, усугубленный тяжелейшими жизненными обстоятельствами, – констатирует соцработник Амелина. – Если угодно, еще одна тяжелая рана от оккупации и плена. В чем-то не менее тяжелая, чем ранения как таковые.

– Сестра из Днепропетровска пишет, что весь центр горит, – показывает сообщение Фомина. – Ждут, чтобы уже тут оказаться, рано или поздно. Сначала я к ней, теперь пусть она ко мне. Это же неизбежно, кто когда Россию побеждал? Если не убьют, свидимся. Как только возможность появится – шепну нашим, где ее искать и куда везти. Если уж украинцы довозили – что туда, что обратно, – то наши вообще честь по чести доставят!

* * *

– Я в Курске раньше был проездом, по делам других людей. А теперь я тут живу, – говорит Танкович. – Точнее, мы. Только вот с улицами разобрался, где какая, где магазины. Спрашиваем тех, кто раньше из плена приехал – они больше про Курск знают.

– Думать про свадьбу рано. Дел много, – говорит Дробышева. – Брат мой на СВО, ранен в феврале. Хорошо, да, что они об этом не знали. В июне нам предстоит вступать в наследство. Потом сертификаты на жилье.

– Мы пока не расписаны. Будем жить вместе. Я ей там помогал держаться, она мне здесь помогает, – описывает расклад Танкович. – Опыта работы у меня как такового нет. Я разбираюсь в телефонах – специализация такая была, когда учился. Не все запомнил, многое забыл. Память на многое отшибло. Наверное, можно восстановить. Или выучиться. Юля не торопит, я не тороплюсь.

– Там, где дети есть, там воспитатель всегда нужен, – уверена Дробышева. – Не пропадем. Теперь не пропадем…

– Вы за психологической помощью обращались?

– Конечно. А что толку, – отвечает Дробышева. – Не плакала тогда, не плачу и сейчас. Никогда не плачу. Даже когда родители на глазах погибли – не могла. Может, не отпустило меня. Может, все впереди. Они же еще не похоронены. Пока еще чувство, что они не умерли, что они уехали куда-то. Знаю, что будет тяжело. Видела, как их завалило. Комната небольшая была, полностью рухнула. Никаких иллюзий – что кто-то выжил – не было и нет. Мгновенная смерть вдвоем. Мама говорила, Царствие ей Небесное: «Если с папкой что-то случится, я жить не буду» – ну и вот… Меня что-то Бог не забрал. Мне было бы тяжело все это перенести, если бы не Михаил. Спас меня, получается. Теперь будем вместе спасаться.