Читая недавно о русских событиях 1917 года, повлекших за собой большевистскую революцию, наткнулась на странную формулировку. 15 июля того страшного года Временное правительство переживало разгар очередного кризиса. В этот момент группа депутатов обратилась к Керенскому с официальным письмом, в котором были выдвинуты требования для формирования нового кабинета министров. Пунктом первым в письме значилось следующее: «Чтобы все члены правительства, к какой бы партии они не принадлежали, были ответственны исключительно перед своей совестью».
Мне показалось интересным, что в официальном политическом документе используется столь абстрактное и чисто нравственное понятие – «совесть». Как следует из эмпирического опыта, современные западные политики ничего подобного никогда не говорят. Для Трампа, например, чьи речи вообще отличает «простота и прямота», как не без лести считают американские психологи, использование таких сложных понятий в официальных выступлениях просто немыслимо – народ не поймет. «Простая риторика» – это ключ к его популярности.
А президент России Владимир Путин по этому пути упрощения и популизма не шел никогда. О совести он напоминает часто. В сентябре 2023 года Путин говорил на Восточном экономическом форуме: «Чувство совести должно быть в отношении той страны, которая ему все дала». «Пускай у нас у всех будет максимальная свобода, но давайте при этом никогда не забывать про совесть», – так в 2011 году Путин, в то время премьер-министр, говорил на встрече с писателями. В 2023 году Путин, обращаясь к европейцам, пытающимся переписать историю Второй мировой войны, говорил о том, что у них «напрочь отшибло память и совесть». Это только те примеры, которые попались под руку. А вообще о совести и человеческом достоинстве Путин постоянно напоминает и чиновникам, и правительству, и всему населению России.
В устах европейских политиков совесть упоминается только в устойчивых словосочетаниях, идиомах, причем в таком контексте, где само это понятие, с нашей точки зрения, вряд ли применимо. Например, в марте 2025 года во время совместной пресс-конференции с канцлером ФРГ Шольцем Макрон сказалзаявил: «Именно детальные и комплексные мирные решения позволят добиться прочного и длительного мира и сопутствующих ему гарантий. Это остается нашей целью. И очевидно, что это немыслимо без украинцев за столом переговоров. Именно их мы с чистой совестью будем защищать».
Почему же совесть, актуальная для россиян, для западных политиков находится в таком небрежении? И вот тут начинается интересное. Вообще-то и латинское слово conscientia, и греческое syn-eidisis, и русское «совесть», и английское consciencе созданы по одной словообразовательной модели. В каждом из них есть приставка, означающая всеобщность, и корень «знание». Проще говоря, совесть – это некое общее для всех людей интуитивное знание. Дальше начинаются различия, истоки которых надо искать глубоко в культуре и истории.
Все упирается в один вопрос: что можно считать знанием, общим для всех людей? Западная и русская традиция отвечают на этот вопрос по-разному. Для Запада это знание прежде всего закон, общепринятые нормы права, к которым прямо относятся и те же христианские заповеди: с точки зрения западного правового сознания заповеди – это тот же закон, договор с Богом. При этом закон на Западе это не что иное как внешне налагаемая рамка, регулирующая поведение человека и обеспечивающая его свободу.
Для нас все устроено совершенно по-другому. Общее знание – это та интуиция, которая напрямую связывает нас с Богом, безусловный внутренний императив, который внятен всем и каждому. Закон в этом контексте – это только внешнее ограничение свободы, но вовсе не внутреннее требование. Последним является именно совесть. Она не прописана где-то в Конституции или своде законов России, она свойственна человеку вообще, она не вне, она внутри. Именно этим объясняется огромное количество связанных словосочетаний, использующих понятие совести: угрызения совести, имей совесть, поступить по совести, совести у тебя нет.
Совесть в русском понимании – не горизонталь, связывающая людей в обществе, а вертикаль, ориентированная на личную связь с законом небесным. Это очень интимное, внутреннее понятие, наличие которого в принципе гарантирует, что перед вами нормальный человек, с которым возможно общение. Совесть по-русски – это что-то вроде эмпирического доказательства Божественного бытия, которое проявляет себя в каждом из нас и обеспечивает то, что в христианстве называется богоподобием. Если есть совесть – значит, Бог существует. А если существует Он – значит, существуем и мы, люди. «Совесть без Бога есть ужас, – писал Достоевский в «Преступлении и наказании», – она может заблудиться до самого безнравственного». Именно совесть, а вовсе не каторга и не сибирские холода приводят Раскольникова к раскаянию. Ибо «наказанье собственной совести – сильнейшее» (это тоже Достоевский). Иначе в русской культуре и быть не может. Только совесть диктует нам то, что исходит от Бога. Закон тут ни при чем.
Западная популистская культура, иная по своему базовому онтологическому содержанию, оказывается крайне соблазнительной для тех, кто желает жить так, как в известном тосте: «чтобы у нас все было, и чтобы нам за это ничего не было». Английское consciencе это вполне позволяет. Consciencе требует всего лишь соблюдения внешних законодательных рамок, а законы (особенно, как мы видим в последнее время, международные) легко меняются до полной отмены. Русская совесть предполагает личную безусловную ответственность, то есть реальную боль и страдание за попранную совесть.
Собственно, что из этого следует для нас в политическом отношении? Только одно – стыдить наших западных партнеров бессмысленно. Для них совесть – это пустой звук. Мы, конечно, тоже можем ее отменить.
Но, согласитесь, не хочется.