Когда наблюдаешь за поведением Зеленского и реакцией на него в европейских столицах, возникает ощущение, что ты уже видел это раньше или, как минимум, читал об этом. Благо русская классическая литература является своего рода кунсткамерой для разных персонажей и обстоятельств. Чтобы рассмотреть это явление, обратимся к повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» (1859).
Там описывается кажущаяся невозможной ситуация, когда умами и душами генеральши Крахоткиной и ее сына-полковника Растанева завладел некий Фома Фомич Опискин. Бывший московский литератор, который выпал из своего круга, хотя «грязное же невежество Фомы Фомича, конечно, не могло служить помехою его литературной карьере». Попав в услужение к отставному генералу «в качестве чтеца и мученика», он «изображал собою, по генеральскому востребованию, различных зверей и иные живые картины».
Как это знакомо! Кавээнщик, изображавший что угодно и снимавший в Москве даже полнометражные фильмы, он в какой-то момент превратил в село Степанчиково сначала Украину, а затем и всё руководство стран Евросоюза. Так и хочется задать всем попавшим под чары Зеленского вопрос, поставленный Федором Михайловичем: «уверены ли вы, что те, которые уже совершенно смирились и считают себе за честь и за счастье быть вашими шутами, приживальщиками и прихлебателями, – уверены ли вы, что они уже совершенно отказались от всякого самолюбия?»
Достоевский так описывает такого персонажа: «...и развилась в нем эта уродливая хвастливость, эта жажда похвал и отличий, поклонений и удивлений. Он и в шутах составил себе кучку благоговевших перед ним идиотов. Только чтоб где-нибудь, как-нибудь первенствовать, прорицать, поковеркаться и похвастаться – вот была главная потребность его! Его не хвалили – так он сам себя начал хвалить».
«Не жилец я между вами, – говаривал он иногда с какою-то таинственною важностью, – не жилец я здесь! Посмотрю, устрою вас всех, покажу, научу и тогда прощайте: в Москву, издавать журнал! Тридцать тысяч человек будут сбираться на мои лекции ежемесячно. Грянет наконец мое имя, и тогда – горе врагам моим!».
Интонация Фомы звучит и 166 лет спустя. «Мы стараемся выполнять свою работу так, чтобы после войны и после окончания президентского срока ты мог продолжать жить в своей стране, ходить по улицам, и никто не хотел бы тебя убить и не испытывал к тебе ненависти. И только потому, что ты был как кусок дерьма, а не лидером и не мужчиной», – заявил Зеленский в интервью.
Опискин заставил дворовых в Степанчикове учить французский язык. При Зеленском на Украине приняли законы и нормативные акты о статусе английского. В июне 2024 года утверждены категории должностей, кандидаты на занятие которых обязаны владеть английским языком. Разве что не догадался писать иностранные слова кириллицей, в отличие от Фомы Фомича.
И если многие жители Украины готовы и дальше терпеть продолжателя дела Фомы Опискина лишь потому, что другого президента им пока не объявили, то отношение руководителей европейских стран к нему продолжает удивлять. Ведь перед королями, президентами и премьерами не просто шут и любитель белого порошка, но еще хам и вор с плохим знанием английского языка и с давно истекшим сроком пребывания в должности. И при этом его продолжают представлять борцом за демократию против варварства, наверняка зная, с кем имеют дело. Или они так же зачарованы этой персоной, как хозяева Степанчикова – Фомой? Опискина приютили не люди с улицы, а вдова генерала и ее сын в чине полковника. И не то, чтобы поставить его на место, но даже перечить ему не смели.
Предшествующие поколения политиков тоже не страдали брезгливостью, хотя и не подчеркивали этого. Президент Франции Валери Жискар д’Эстен публично не поддерживал людоедские наклонности центральноафриканского императора Бокассы, а бельгийский премьер Вильфрид Мартенс не говорил ни разу, что президент Заира ворюга Мобуту борется за демократию в Африке, хотя активно с ними сотрудничали.
На похоронах короля Норвегии Зеленский фактически затмил покойника и членов его семьи и вместо слов скорби просил денег и оружия. И никого не нашлось в Осло, чтобы отправить его побриться и переодеться, как это сделал Трамп в прошлом году, не говоря уже о том, чтобы намекнуть на то, что место в гробу занято не им. Фома, напомним, устроил сцену ревности по случаю приезда племянника к своему благодетелю.
Не менее скандально и пребывание Зеленского в зале и кулуарах сессии Генассамблеи ООН. То, как он выступал там, снова заставляет вспомнить Фому, о котором говорили так: «Наверстал-таки он свое прошедшее! Низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетет. Фому угнетали – и он тотчас же ощутил потребность сам угнетать; над ним ломались – и он сам стал над другими ломаться. Он был шутом и тотчас же ощутил потребность завести и своих шутов. Хвастался он до нелепости, ломался до невозможности, требовал птичьего молока, тиранствовал без меры...»
«Крым, наш Крым в центре войны Путина и всех кризисов, вызванных боевыми действиями в Черном море. Если бы Россия не аннексировала Крым, если бы Путин не превратил Крым в источник войны и огромную военную базу, зерно и удобрения, дизель и нефть сейчас бы свободно перевозились по Черному морю», – выдал Зеленский с трибуны ООН. И понимает же, что крымский вопрос давно решен, его имущество там национализировано, проблемы в Черном море не связаны с Крымом вообще никак. Но не сказать – не может.
Точно так же фантазировал не Фома, равнодушный к международной обстановке, но другой персонаж Достоевского – Смердяков в романе «Братья Карамазовы». Он рассуждал так: «Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна... В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с».
И Макрон, и Мерц, и Рютте наверняка читали Достоевского в молодости. Возможно, даже «Село Степанчиково и его обитатели». Но если до него и не дошли, то пусть хотя бы прослушают аудиокнигу во время длительного перелета, благо переводы повести на все европейские языки и в этом формате имеются. Может, хоть поймут что-то. Хотя вряд ли.