В послевоенный год 1946, когда еще только начинала заживляться память о прожитом и не было ничего важнее радостного сознания, что война ушла и больше не вернется никогда, а впереди – только светлое и хорошее, потому что иначе несправедливо, не было ничего ценнее, чем дни без бомбежек и ночи без пожаров, и ничего богаче в домах, чем книги на полках и радио на стене.

В суматохе «перестроечных» и «разгребательных» мы как-то разучились и почти совсем перестали верить, зато умеем только бороться

Из вещавших на коммунальных кухнях знаменитых советских репродукторов под смешным названием «тарелки» в жизнь тогдашних мальчишек со стриженными затылками и некошенными мечтами, как щедрый подарок, влилась эта замечательная передача.

Ее ждали с замиранием сердца, летели домой сломя голову и, побросав портфели, клюшки и мячи, прилипали к «тарелкам» мечтами и душой. Из таинственных глубин великих приключений звучала чудесная музыка, в которую вплетались давно выученные наизусть строки:

В шорохе мышином, в скрипе половиц

Медленно и чинно сходим со страниц,

Шелестят кафтаны, чей-то меч звенит,

Все мы капитаны. Каждый знаменит...

Передача называлась «Клуб знаменитых капитанов», завораживала слушателей историями оживающих героев всемирной классики и держала на одном вдохе целое поколение, у которого после страшной войны не осталось ничего на черный день, зато все – впереди, и только золотое.

У них было мало комфорта и много вкуса. Это было счастливое поколение.

Теперь над ними принято насмехаться, де, были счастливыми, как блаженные от незнанья, потому что слаще морковки ничего не едали, дальше собственного носа не нюхали и вообще не ведали, что творится под ногами и в отдалении.

Жили-де в виртуале, в тиши библиотек, зoмбированные классической книжной пропагандой вечных ценностей:

Нет на свете далей, нет таких морей,

Где бы не видали наших кораблей.

Мы полны отваги, презираем лесть,

Обнажаем шпаги за любовь и честь...

В это верили безоговорочно и правильно делали. Потому что, если уже в мальчишестве твердо знать, с какой стороны у бутерброда масло, и беспокоиться только о том, как бы мимо рта не пронести, то и юность и молодость быстро и незаметно сольются в одну мутную и явно преждевременную зрелость, которая от дряхлости ума и духа окажется так же неотличима, как тина от болота.

Такое «знание» – удел ранних скептиков, злобных циников и вечно недовольных, обрюзгших от брюзжания завистников чужой удаче.

Тех, что до судорог и пены на губах ненавидят всех, кто умеет и не стесняется делать что-то «вживую»: радоваться празднику, аплодировать успеху, восхищаться красотой любимого города (а не только постить апокалиптические фото предназначенного на снос), с удовольствием путешествовать (и делиться по этому поводу не только критикой, но и восторгами), скорбеть над общей катастрофой (без кривоухмыльного злорадства), наконец, торчать часами на морозе, чтобы, опять же, вживую убедиться, что искусство иногда все-таки требует жертв, а главное, этих жертв стоит.

А те, в пятидесятых, со стриженными затылками, прилипшие мечтами к удивительным радиопередачам, просто умели верить, несмотря на растущие сомнения. Если и не в такое светлое будущее, как поначалу казалось, то в «любовь и честь» – точно и до конца.

Потому что считать их «блаженными от незнания» можно только при чрезмерном самомнении и абсолютном игнорировании действительности.

Мне долгое время казалось, что поколения пяти- и шестидесятников были счастливее тех, что родились в восьмидесятых или в девяностых, но ни те, ни другие, конечно же, не могли пересчастливить нас – выходцев из «абсолютного застоя» семидесятых!

Нам достался тот запас прочности, который накопили именно они – те самые, жадные до великих приключений радиослушатели, поверившие в невидимые миру чудеса, которые происходят в обычной библиотеке каждый будний день, как только закрываются двери за последними читателями...

А мы и те, кто вслед за нами, этот запас серьезно порастранжирили, но, как выясняется, все-таки не раздербанили до конца. Тем, кто шел вслед за нами, досталась уже ощутимо шатающаяся конструкция, с очевидной нехваткой многих гаек и болтов.

Здесь все дело в том, что не только «смелость города берет», как в песне поется. Вера города берет. И строит, и разрушает. И это как раз сейчас становится очевидным всем, даже лично не заинтересованным (если, конечно, предположить, что еще остались на планете лично не заинтересованные...).

В последующей суматохе «перестроечных» и «разгребательных» мы как-то разучились и почти совсем перестали верить, зато умеем только бороться кто во что горазд.

Однажды, взявшись остервенело перетряхивать залежалое в «застое» белье, пустились во все тяжкие и уже по инерции, регулярно то выкорчевываем бывших героев из могил, то укладываем их обратно, наскоро присыпая здравым смыслом или сроком давности.

Одного пытаемся вынести из мавзолея, другого – внести на его место, зачистив и уравняв все хорошее и плохое, когда-то сделанное обоими.

Будто больше нечем заняться, или подобная «справедливость» что-то поменяет в общем ходе вещей?.. А может, еще больше растреплет и без того залохматившийся переплет нашей общей истории и еще более разделит желающих вернуть, переименовать, откопать от незаслуженных почестей и устроить новое погребение под лавиной обвинений? Вынести одного, внести другого?

Может, будя уже сводить счеты и пересчитывать убытки? Все мы хороши, как говорится в грубом анекдоте, Д'Aртаньянов мало. Не лучше и не честнее ли взять и признать все то, что было хорошего «тогда», и простить наконец за все плохое? Хорошее попробовать забрать в сегодняшнее, плохое запомнить, чтоб не повторилось завтра. А те, кто уже лежит – пусть лежат, как положили. Это уже история, которую не изменишь выносом и вносом.

Ведь все, что есть в нас лучшего сейчас, досталось именно от тех, предыдущих – все то, что мы сумели удержать. И это вовсе не «возвращение к Советам» и не «возжелание монархии»: просто и там и там всегда было что-то главное, сумма которого не меняется от перемены мест режимов и обстоятельств.

Это констатация добра. А оно не уходит в Лету с поколениями. К нему все равно будут тянуться все, сколько бы и какими бы средствами от него ни отваживали.

И не согласная я с заявлением, что лучше там, где нас нет. Там, где мы есть – всегда гораздо лучше. Просто не все вовремя это понимают.

«Все мы капитаны, каждый знаменит...».