Вот уже которое по счету телевизионное ток-шоу – на этот раз «Судите сами» на Первом – было посвящено высосанному из пальца западно-российскому обострению. На деле актуальна проблема нашего собственного выбора. Можно завозить в страну хорошее иностранное, но можно ведь и плохое.
Сначала мутным потоком шли сомнительные социальные технологии, теперь дошло до прямого импорта криминалитета. Еще недавно я писал про нашего плохого голландца с настороженностью, но теперь, когда на родине его решительно осудили, спешу с плохо скрываемым восторгом этот донельзя показательный сюжет задокументировать.
Еще будучи в Америке, Верховен проявлял нездоровый интерес к прозе Акунина, заявляя о своем желании ее экранизировать. Вот бы нашим социокультурным лидерам и нашим денежным мешкам заманить в Россию не «плохого голландца», тренера, но «голландца хорошего», режиссера. Чтобы этот самый хороший продуктивно поработал, чтобы преподал нашим нынешним горе-мастерам предметный урок и поднял общий культурный уровень. Но нет.
Наши хозяева дискурса долдонят в телевизоре про новую западную угрозу на языке Страны Советов, страны, которую сами же и угробили
Никто чужой, как водится, не виноват, во всем виноваты сами. Отчего-то постсоветские бояре куда менее разборчивы, нежели даже предшествовавшие им комиссары в пыльных шлемах. Была, кстати, такая партия – «Выбор России».
На самом деле Пол Верховен не «хороший» и даже не «очень хороший», но без малого гениальный. На днях его раннюю картину «Турецкие сладости» сами же голландцы объявили лучшей национальной картиной всех времен. Я в свою очередь полагаю, что это еще и одна из лучших картин всех народов. Посмотреть «Основной инстинкт» так и не удосужился, но хорошо помню, что в некоторых местах сугубо жанрового «Звездного десанта» холодели конечности и нечеловечески возбуждался ум.
Высадившись на планету насекомых, доблестные земляне захватили в плен огромного, с двухэтажный дом, не то паука, не то таракана. Этот неприятный Чужой, этот непонятный Другой – не кто иной, как Верховный Мозг насекомой нации. Как с этим чудовищем общаться, как его допрашивать?
Вызвался сообразительный американский десантник, будто бы толмач, приложил ладонь к слизистой оболочке мыслящего противника. Собравшиеся хозяева положения замерли в ожидании инопланетного секрета. Томительная пауза, долгожданный «перевод»: «Бои-ится!» Восторг, аплодисменты, самодовольство. Бесстыдная пропаганда принимается собравшимися за информацию.
«Мышление человека совершается внутри его сознания, закрытого настолько, что по сравнению с ним любая физическая закрытость – нечто, явленное всем (Offen-da-liegen)» (Л. Витгенштейн).
Кипучая деятельность двухэтажного чужеродного мозга была уложена бессовестным пропагандистом в выгодную формулу, в спесивое словцо.
В трехминутном эпизоде умный голландец Верховен высказался и об американском империализме с обслуживающей его пропагандистской машиной, и о разного рода экзистенциальной проблематике. Наши хозяева дискурса долдонят в телевизоре про новую западную угрозу на языке Страны Советов, страны, которую сами же и угробили. Видимо, единственно для того, чтобы потом растащить все, вплоть до убогих и заведомо проигрышных советских риторических фигур.
Пол Верховен |
Ни единой проходной секунды. Никакой банальщины. На первый, невнимательный взгляд кажется, что это авантюрно-приключенческая лента из времен Второй мировой, что тут сражение голландского Сопротивления с бесчеловечными нацистами, героев с предателями и садистами. Кажется, что это про борьбу с внешним врагом, про холокост. Но опять-таки нет.
Верховен переводит стрелки с внешнего на внутреннее, с массовидного на неповторимое единичное. (См., допустим, вышеприведенную реплику Витгенштейна.)
Важна каждая мелочь. Что уж говорить про название, про «имя» фильма! В название вынесено: «Zwartboek», «Черная книга». Моментально приходят в голову «Синяя тетрадь» Казакевича и Кулиджанова, «The Notebook» Ника Кассаветиса…
Черная книга – это карманный блокнотик некоего голландского юриста, который оказывает посильную помощь скрывающимся от нацистов евреям. Никаких оценок, ничего лишнего. Ни эмоций или логических цепочек, ни размышлизмов или афоризмов – только факты. Даты и события. Например:
«Доктор А. отправлен к Штайну».
«Доктор А. отпущен за недостатком улик».
И тому подобное. Из протокольных записей, сделанных юристом, следует вина.
Самое поразительное то, что в результате виновными оказываются все персонажи до единого. Однако же не все в юридическом смысле. Виновата даже главная героиня, немецкая еврейка Рахиль, она же Рейчел, она же Эллис, у которой вначале трагически погибли родители с братом, а потом еще и любимый мужчина – немецкий офицер. Потом ее, как и положено в нуар-картинах, подставили. Посадили и унизили, искупав в натуральном тюремном дерьме. Не столько даже в отчаянии, сколько в недоумении героиня спрашивает: «Когда же все это закончится?!»
И вот решающий момент картины, ее предпоследний эпизод. Вместе со старшим товарищем по Сопротивлению наша Эллис преследует разоблаченного негодяя – того самого доктора Ханса А., которого некогда выпустили из гестапо «за недостатком улик», предварительно завербовав. Ханс А. пытается ускользнуть в специально сконструированном для транспортировки подпольщиков гробу, но Эллис плотно прикручивает крышку, лишая заживо погребенного человека воздуха, надежды и, наконец, жизни. Несмотря на настойчивые просьбы Ханса выслушать, разобраться.
Поразительно, как Верховен умудряется, выполняя все правила жанровой игры, то и дело выскакивать за пределы, наваривать здоровой метафизики. Казалось бы, свершается традиционное жанровое возмездие. Как вдруг между Эллис и старшим товарищем, потерявшим сына как раз по вине Ханса А., происходит внесистемный, внежанровый диалог:
– Пожалуй, гроб надо открыть. Еще можно.
– Да, надо бы.
Кадр из фильма Пола Верховена «Черная книга» |
Эллис была на расстоянии вытянутой руки от личной победы над злом. Ее вопрос «Когда же это все кончится?», казалось, был девушке вполне по зубам. Нужно было всего-навсего приоткрыть крышку, передать негодяя в чужие руки, не брать на душу грех. Не получилось. Оба самозваных палача хорошо знают, как «надо», но поступают все равно по-своему. В этом эпизоде Верховен мастерски прослаивает объективную картину мира, если угодно, голосом совести.
Неслучайно всего через минуту экранного времени переехавшая в едва образованный Израиль Эллис/Рахиль вынуждена прятаться за оградой хорошо укрепленного блокпоста от нового врага. Это насилие и эта кровь не кончатся никогда. Ее персональная вина неоспорима. Верховен работает очень грубыми стежками, как и положено кинематографисту. Все его монтажные стыки продуктивны. Его повествовательная техника бесподобна.
Верховен мыслит парадоксами и лейтмотивами. В самом начале картины прячущий у себя еврейку Рахиль голландский крестьянин судит ее по родоплеменным законам, которые Христос как раз отменил: «Если бы евреи не предали Иисуса, они не попали бы в такой переплет!» Но подлинная вина героини не коллективного характера, а личного. Индивидуальная разборка ожидает тут каждого персонажа. Верховен терпеливо и последовательно дискредитирует категории «коллективная вина» и «массовидность», опираясь на поэтику персонализма, характерную для классического американского нуара.
Вот проститутка Ронни, которая в годы войны вовсю гуляла с нацистами и при этом страшно боялась будущей антифашистской расправы. Однако освобожденный народ на поверку оказался злобным, мстительным, но неразборчивым сбродом, и беда пришла к Ронни оттуда, откуда она ждала ее меньше всего. Сластолюбивую шлюху ударили по самому больному месту. В 1956-м она рассказывает своей давней подружке Рахили, что муж, некогда бравый канадский офицер, внезапно «ударился в религию», отчего теперь у них в постели «тишь да гладь да божья благодать». Индивидуальный, а не массовидный характер расплаты. Наказание – точечное! Удар не юридического характера, а нервно-паралитического. Бог не мстителен, нет, он требует от Ронни смирения.
Система комментирующих и уточняющих друг друга двойников. Первый любовник Рахили/Эллис – высокопоставленный немецкий офицер, другой же любовник – член голландского Сопротивления со стажем. Однако коллективные характеристики не работают. Против нашего ожидания немец оказывается приличным человеком, а зато член Сопротивления – предателем, погубившим десятки людей, и вдобавок грабителем, наживавшимся на гибели богатых евреев.
Но уже следующее сопоставление настолько радикально уточняет личность предателя Ханса А., что смазывает уютную жанровую картинку окончательно. Сын главного подпольщика, того самого человека, который в предфинальном эпизоде мстительно помогал героине расправляться с Хансом А., тоже побывал в лапах гестапо. Поначалу вел себя мужественно, однако под пытками достаточно скоро сломался, рассказал нацистам всю правду о подполье – и о своем отце-командире тоже. Тут не реабилитация Ханса, но тут смягчающие обстоятельства. Умирая в гробу от недостатка воздуха, Ханс умоляет Эллис выслушать его объяснения. Эллис и главный подпольщик слушать не желают. Эти двое судят Ханса с позиции своего ограниченного опыта и поэтому не прощают. Однако мы, зрители, узнали к этому времени много больше. Мы не уверены, что эти двое палачей, окажись они в пыточной комнате гестапо, отказались бы от сотрудничества с нацистами, выдержали бы. Мы помним, что сын главного подпольщика Тим, за которого этот главный подпольщик как раз и мстит Хансу, заложил всех, включая отца. Два сломавшихся героя на один фильм – не оставляющая никакой надежды черная серия.
«Не судите, да не судимы будете».
Кадр из фильма Пола Верховена «Черная книга» |
Например, вот почему: «Мышление человека совершается внутри его сознания, закрытого настолько, что по сравнению с ним любая физическая закрытость – нечто, явленное всем». Рахиль не видит всей правды, но демиург Пол Верховен виртуозно моделирует «всезнающий мозг» и «всевидящее око». Поднимает нас над героями картины, но и предостерегает от чувства превосходства.
Выходит, «Черная книга» – парадоксальный гимн человеку. Земному человеку, который попросту обречен на грех, но у которого есть бесконечно высокий пример для подражания и, значит, надежда на спасение.
Черная книга – это же не случайно. Тут, конечно, есть апелляция к традиции «черного фильма». Однако в первую очередь черная книга – это беспристрастный перечень повседневных человеческих поступков, почти каждый из которых оказывается при ближайшем рассмотрении ошибкой, грехом. Святитель Кирилл Александрийский писал, что «Бог смертью останавливает распространение греха и в самом наказании являет человеколюбие».
Умывая руки, офицер канадского оккупационного корпуса позволяет одним арестованным немцам, заведомым подонкам, расправляться над другими немецкими же офицерами, проявившими себя в человеческом плане с наилучшей стороны. Очевидна аллюзия на историю Понтия Пилата. Одновременно это комментарий к эпизоду с голландским крестьянином. В этом смысле символичен предваряющий картину титр: «Происходящие в фильме события основаны на реальности». Вот именно. Все показанное имеет самое непосредственное отношение к реальности. Редкий фильм, который старается не приукрашивать, но договаривать. Договаривать так называемую последнюю правду и договаривать, уточнять то, что было сказано-показано десять-двадцать-тридцать минут назад. В традиционном американском нуаре торжествует абсурд, а сбежавший из Голливуда Верховен восстанавливает символический порядок. Там, в классическом нуаре, – стоицизм, потому что некуда деваться, тут – смирение, потому что есть куда расти.
И в заключение о ритме, пластике, об актерах.
Ритм, пластика и актеры производят сногсшибательное впечатление. Исполнительница заглавной роли Карис ван Хоутен бесподобна. Все без исключения актеры-мужчины фееричны. Стойкое ощущение, что участники проекта – люди не только с мастерством, но еще и с достоинством. Не подражают Голливуду, но возражают ему. И все это не ради склоки, а ради смысла.