Казалось бы, момент для разговора о возвращении западного бизнеса выбран максимально неудачно. Политический процесс украинского урегулирования забуксовал, а американский Сенат тем временем согласовал очередной пакет антироссийских санкций имени покойного Линдси Грэма*. Публичная риторика по обе стороны океана остается жесткой, и на этом фоне любые разговоры о восстановлении коммерческих связей выглядят как минимум преждевременными.
Однако факты говорят об обратном. Пока политики соревнуются в жесткости формулировок, корпорации активизировали юридическую подготовку к возвращению на российский рынок. И этот процесс не останавливается ни на месяц.
Вал новостей из Роспатента и залов судов по интеллектуальным правам не оставляет сомнений в серьезности намерений. Apple продлевает действие десяти товарных знаков, включая логотип и iCloud, до 2036 года. Toyota регистрирует знаки для моделей Hilux и Sequoia. Испанская Inditex, владелец Zara, оформляет новый товарный знак ZA, расширяя его действие на косметику, оптику и электронику. Louis Vuitton фиксирует за собой два новых обозначения. Google через патентные споры продавливает регистрацию своей модели искусственного интеллекта Gemini, преодолевая сопротивление конкурентов. Показательно, что российский суд встает на сторону американской корпорации.
Coca-Cola, официально приостановившая деятельность в России, вынуждена отбиваться от иска об аннулировании четырех товарных знаков, включая зарегистрированный еще в 1927 году. Суд по интеллектуальным правам отказывает истцу в полном объеме. Аналогичная история с Burberry: британский модный дом защищает свой бренд от попытки прекратить правовую охрану, и суд квалифицирует действия заявителя как злоупотребление правом. Корпорации не просто сохраняют патенты – они тратят ресурсы на их активную защиту в чужой юрисдикции.
Частично это объясняется борьбой с контрафактом. Пока знак жив, никто не может легально продавать подделку под раскрученным именем. Но судебные тяжбы выходят за рамки профилактики. Отстаивать бренд, зарегистрированный в СССР, в российском суде, когда корпоративная политика предписывает минимизировать контакты с Россией и российскими регуляторами – это решение, требующее одобрения на высшем уровне. Это уже не защита от пиратов, а удержание плацдарма.
Ключевые заявления, прозвучавшие этим летом, подтверждают: подготовка перешла из технической плоскости в переговорную. В июне на полях ПМЭФ глава Американской торговой палаты в России Роберт Эйджи прямо заявил, что многие американские компании рассматривают возможность возобновления работы и прорабатывают условия. По его словам, прямой ущерб американского бизнеса от санкций и контрмер составил около 100 млрд долларов, а совокупные потери приближаются к 300 млрд.
А на днях советник президента Антон Кобяков сформулировал российскую позицию. Возвращение возможно, но на принципиально новых условиях. Никакой отверточной сборки. Только совместные предприятия с передачей технологий, концессионные соглашения, развитие капиталоемкой переработки и работа в режиме win-win. По сути, устами Кобякова проговариваются правила игры для бизнеса, которые ранее на политическом уровне продвигал глава РФПИ Кирилл Дмитриев в контактах с переговорщиками Трампа – Уиткоффом и Кушнером. Если Дмитриев работает с американской стороной над общими контурами урегулирования, то Кобяков адресует сигнал непосредственно корпорациям: инновационная основа, приземление, рабочие места, технологическое сотрудничество.
Совмещение этих двух треков – политического и делового – и дает объяснение происходящему. Западные компании готовятся к развороту, но не к мгновенному открытию шлюзов, а к моменту, когда политическое решение будет принято и скорость реакции станет конкурентным преимуществом. Тот, кто сохранил права на бренды, поддерживал контакты через отраслевые ассоциации и не сжег мосты с локальными партнерами, сможет занять долю рынка быстрее конкурентов.
Юридическая работа, которую мы наблюдаем – это инженерная подготовка к запуску. Нельзя открыть магазин, если товарный знак аннулирован или занят третьими лицами. Нельзя продавать программное обеспечение, если патент утрачен. Поэтому активность в Роспатенте – не сигнал о сиюминутном возвращении, а создание фундамента для быстрого входа, как только будет сделана отмашка.
Показательно, что бизнес действует автономно от публичной политической повестки. Пока американский Сенат согласовывает новые ограничения против России, корпорации без лишней помпы продлевают патенты и судятся за бренды. Это прагматичный, безэмоциональный расчет. Компании не могут ждать, пока политики договорятся. Они обязаны быть готовыми к любому сценарию. И если есть хотя бы теоретическая вероятность урегулирования (а она, судя по сохранению переговорного трека, остается), то инвестиции в юридическую защиту российского рынка – рациональная ставка.
За валом новостей о регистрациях и судах стоит не ностальгия по российскому потребителю. Это холодный расчет на то, что видимый тупик в переговорном процессе – временное явление. Политики могут сколько угодно имитировать эскалацию, но если транснациональные корпорации, обладающие доступом к закрытой информации, начали массово закреплять свои права в России, это означает: в их моделях вероятность открытия рынка выше, чем принято считать в публичном пространстве.
* Внесен в список террористов и экстремистов в РФ