«Когда Франция скучает». Заголовок в умеренно-либеральной Le Monde. 15 марта 1968 года. Через неделю начнутся студенческие волнения в университетском городке Нантере, захваты административных зданий, уличные бои с полицией, всеобщая забастовка...

Уставшая от скуки Франция будет устраивать «ночи баррикад» и метать в правоохранителей брусчатку с парижских бульваров, жечь машины и выходить на демонстрации, где в одном строю зашагают прежде осторожные профсоюзные боссы, интеллектуалы и леваки всех мастей, анархисты, троцкисты, маоисты.

Правительство начнет выбирать между риторикой устрашения и фактическими уступками тем, кого один из министров назвал enragés (бешеные, взбесившиеся), и в итоге выберет наихудшее: «ни мира, ни войны», следуя формуле кумира взбесившейся французской молодежи рычащего Льва Троцкого. Несокрушимый президент, опора государственности, генерал Шарль де Голль выиграет тактический поединок, распустив старый парламент и получив новый, где большинство будут составлять его сторонники, но проиграет стратегически и уйдет в отставку – писать мемуары.

В любимой советскими зрителями комедии «Жандарм женится» с Луи де Фюнесом, неотразимым балбесом и ротозеем, на стене жандармского участка висит портрет де Голля. Казалось бы, ничего смешного, обязательный элемент казенного интерьера, но осенью 68-го, когда состоялась премьера фильма, это выглядело, как сказали бы сейчас, отстойно. Чем не повод поржать над жандармерией, цепными псами режима?

Какое отношение все это имеет к полыхающей бунтами и сочащейся погромами Америке? Самое прямое. Выгодополучатели нынешних беспорядков – духовные наследники романтиков-поджигателей, «беспокойной молодежи». Именно так назывался доклад, подготовленный спецслужбами для президента США Линдона Джонсона. Проанализировав состав участников, цели и методы борьбы, ЦРУ было вынуждено признать: нет доказательств, что радикальные студенческие движения в Западной Европе и по всему миру финансируются и управляются коммунистическими режимами.

Как видим, в попытках сегодняшней американской элиты найти виноватых на стороне, точнее, в России, нет ничего нового. Европейцы в подобных ситуациях вели себя более честно. Де Голль не жаловался, что десятимиллионную забастовку во Франции организовал Кремль, а лозунги для манифестантов сочиняли на Лубянке.

Кстати, о лозунгах. Они должны быть емкими, как бензобак, и звучными, как затрещина. «Запрещается запрещать!» (Il est interdit d'interdire!) – писали на стенах студенты Сорбонны. «Я не могу дышать!» (I can't breath!) – скандируют протестующие в Вашингтоне, Миннеаполисе, Чикаго, повторяя последние слова чернокожего Джорджа Флойда.

Юристы говорят: останься Флойд жив, он получил бы тюремный срок – уже в шестой раз. Впрочем, иконой протеста мог бы стать кто угодно; то, что у жертвы неоднократно возникали проблемы с законом, отлично ложится на ноты старой песни о расистском уклоне американской правоохранительной системы.

В деголлевской Франции поводом для студенческих волнений стал запрет для юношей-студентов оставаться на ночь в комнатах соучениц. Революция сексуальная чуть было не переродилась в социальную – для французов это вполне органично. Вспомним, что взятие Бастилии спровоцировал тюремный сиделец и глашатай перверсий маркиз де Сад. Используя как рупор трубу, по которой из камеры сливали нечистоты, он поднял крик, что заключенных убивают. Народ кинулся штурмовать крепость – этого удара монархия уже не вынесла.

Прочности трамповской Америки угрожает объединенный фронт продолжателей дела маркиза-нигилиста и разнообразных радикалов под общим брендом «антифа», псевдострадалиц на доверии и медийных лиц с установкой на безграничную свободу. Наследники 68-го, они стремятся взять реванш за поворот вправо, который, на самом-то деле, скорее потенциален, чем реален.

Но для левого меньшинства опаснее всего, что этот процесс возврата к вертикали ценностей высоких и низких, к делению на добро и зло, к разноцветию многонационального вместо поголовной глобализации затронет не только Америку, но и значительную часть остального мира.