Если нынешнее двухнедельное перемирие между Ираном и Соединенными Штатами действительно перерастет в устойчивый мир, то главный вывод для нефтяного рынка будет парадоксален с точки зрения биржевиков: рынок успокоится раньше, чем восстановится. Это означает, что несмотря на прекращение огня (даже если оно перерастет в постоянный мир) возврата к прошлому не будет.
Уже в день объявления о перемирии эталонная североморская нефть подешевела примерно на 13–16% и откатилась к зоне 91–95 долларов за баррель. Но это было облегчение на бирже, а не полное выздоровление реального рынка. Участники торгов отыграли надежду на открытие пролива, однако сама нехватка сырья и топлива никуда не исчезла.
Это особенно видно по разрыву между «бумажной» и физической нефтью. Пока биржевые контракты на эталонную североморскую нефть поднимались до 119,5 доллара за баррель, реальные партии нефти с немедленной поставкой для европейских и азиатских нефтеперерабатывающих заводов стоили уже 144–150 долларов, а местами и выше. Европейский авиакеросин доходил до 226,4 доллара за баррель, дизельное топливо – до 203,6 доллара. Это означает, что рынок жил не просто ожиданием дефицита, а настоящей паникой вокруг немедленно доступных объемов.
Даже если Ормузский пролив теперь действительно будет открыт, восстановление ситуации на рынках не произойдет по щелчку. Американское государственное управление энергетической информации предупреждает, что возврат к нормальным маршрутам займет месяцы, а повышенные цены на топливо могут держаться и после возобновления судоходства. К началу апреля в регионе скопилось около 130 млн баррелей нефти и 46 млн баррелей нефтепродуктов примерно на двухстах танкерах. Сначала миру придется разгрести эту пробку, затем вернуть суда, страховщиков, фрахтователей и привычный ритм отгрузок.
«Многие страны-потребители, в том числе США и европейские государства, в последнее время «раскупорили кубышку» и активно потребляли ресурсы из стратегических запасов», – говорит газете ВЗГЛЯД экономист Игорь Юшков. Эксперт указал, что теперь перед ними стоит задача восполнить резервы, а также закрыть текущие потребности.
Часть потерь и вовсе нельзя быстро отыграть назад. Ирак рассчитывает вернуть экспорт к довоенному уровню примерно за неделю после устойчивого открытия пролива, но это скорее исключение. Кувейт оценивает возврат своих нефтеперерабатывающих мощностей к полной загрузке в три–четыре месяца. Катар понес еще более тяжелый ущерб: удары вывели из строя около 17% его экспортной мощности по сжиженному природному газу на срок от трех до пяти лет.
В результате рынок нефти и газа даже после мира может еще долго оставаться на 3–5 млн баррелей нефтяного эквивалента в сутки ниже тех уровней, на которые рассчитывали до войны. То есть
часть потерянного объема можно компенсировать позже, но потерянное время, сорванные поставки и разрушенные мощности уже не вернуть.
Для России эта ситуация, безусловно, благоприятнее, чем для крупных импортеров, но прямую выгоду не стоит переоценивать. Российское правительство уже заявило, что ближневосточный кризис открыл для страны новые торговые возможности. Однако даже при высоких ценах дополнительный доход приходит не сразу: часть нефти продается по формулам и долгосрочным условиям, часть выгоды съедают выросшие расходы на логистику и страхование, а бюджет всегда получает эффект с лагом. Поэтому правильнее говорить не о мгновенной сверхприбыли, а о временном окне повышенной выручки и более комфортной внешней конъюнктуре на несколько месяцев.
Куда важнее для России не краткосрочный ценовой всплеск, а стратегический сдвиг в устройстве мирового рынка. Уже сейчас видно, как формируется новый евразийский контур торговли энергоресурсами.
Индия впервые за семь лет получает иранскую нефть. Китай покупает более 80% иранского морского нефтяного экспорта. Китайские компании на фоне более устойчивого снабжения перепродали рекордные объемы сжиженного природного газа соседям – Южной Корее, Таиланду, Японии, Индии и Филиппинам. Россия тем временем нарастила поставки газа в Европу по морскому газопроводу через Турцию на 22% год к году в марте, а вывоз сжиженного природного газа в первом квартале увеличился на 8,9%. Все это похоже на зарождение более плотной евразийской сети, где поставки все чаще опираются не на спотовую нервозность, а на политические договоренности, перераспределение грузов и более длинные обязательства.
Отсюда вытекает и валютный сдвиг. Но из того, что Китай забирает свыше 80% иранского морского экспорта, а сама торговля идет в условиях санкций и политически ограниченного доступа к проливу, следует обоснованное предположение: роль китайской валюты и связанных с ней расчетных схем будет расти.
Если часть иранской нефти, а затем и часть азиатского оборота вокруг нее начнут все чаще обслуживаться вне долларовой сферы, это станет не только ударом по системе нефтедоллара, но и шагом к расщеплению самого механизма ценообразования.
Одна часть нефти будет жить внутри евразийских долгосрочных соглашений, другая – внутри западного биржевого пространства. Этот вывод следует из совокупности наблюдаемых тенденций, хотя пока и не присутствует в информационном пространстве как официально объявленный политический проект.
На этом фоне особенно заметен существующий на Западе разрыв между реальным товаром и биржей. Во время блокады свободно доступной физической нефти стало меньше, тогда как обороты фьючерсной торговли никуда не исчезли. Именно поэтому возникла ситуация, когда реальный груз с немедленной поставкой стоил на десятки долларов дороже биржевого контракта.
Чем меньше физической нефти остается в свободном обращении внутри западного торгового контура, тем сильнее цена реагирует не только на баланс спроса и предложения, но и на ожидания, страх и спекулятивные движения. Для стран, которым нужно восстанавливать добычу, строить обходные маршруты и принимать многолетние инвестиционные решения, такая среда токсична. Им нужны не эффектные однодневные взлеты, а предсказуемость.
Отсюда и главный послевоенный вывод для Европы. Даже если перемирие быстро превратится в настоящий мир,
Европе не стоит ждать возвращения к дешевой нефти после короткого испуга. Американское государственное управление энергетической информации прямо говорит, что повышенные цены на топливо могут сохраняться месяцы после открытия Ормуза.
По словам Юшкова, еще меньше шансы на то, что восстановятся цены на газовом рынке. «Известно, что удар по Катару привел к необходимости на несколько лет сократить выпуск СПГ на 17%. То есть дефицит сохранится, а это будет поддерживать цены в Европе и Азии на достаточно высоком уровне», – уточнил экономист.
Это значит, что Европе надо готовиться не к картине полной энергетической катастрофы, а к более долгой и неприятной эпохе: к устойчиво более дорогим нефти и газу, более дорогому дизельному топливу, более дорогому авиакеросину и более дорогой промышленной логистике. Не к пику военной паники, а к новому среднему уровню, который окажется болезненным уже не для спекулянта, а для всей экономики. Именно этот мир дорогой нефти, а не сама война, может стать главным наследием ормузского кризиса.
А России стоит за хлопотами по сиюминутному оздоровлению бюджета не упустить стратегические вопросы формирования евразийского контура поставок углеводородов. Важно, чтобы этот контур не замыкался только на китайский рынок. Потому что наличие одного крупнейшего покупателя, который тем самым может оказывать определяющее влияние на рынок (это называется монопсония), ничуть не лучше наличия единственного поставщика (монополии). И может быть, имеет смысл наряду с расширением торговли нефтью за юани рассматривать и перспективу торговли нефтью за рубли.