Критики уже неоднократно замечали, что романы Костина – и нынешний, и прежние («В Париж на выходные» и «Афганская бессонница») – чуть ли не единственные сегодня в популярной российской литературе примеры «шпионского романа» в чистом виде: у нас его действительно не было давно.
Автор как бы извиняется за то, что на 30-й странице никакой стрельбы еще нет и погони нет, а есть только милые улыбки стюардесс и попки пассажирок в обтягивающих джинсах
Вот даже и патриарх критики Виктор Топоров, подводя итоги, выделил Костина как главного детективщика 2008 года.
Все это объяснимо: Костин угадал не только потребность массового читателя, но и потребность критика – увидеть наконец умный роман о шпионах.
На наш взгляд, Костин помимо возвращения жанра «шпионского романа» сделал еще одну важную вещь: он вернул образу разведчика и вообще самой атмосфере детектива человечность, естественность. Вот уже 30 лет злобные интеллектуалы яростно разоблачают сюжет «Штирлица», доказывая, что не могло быть такого разведчика в самом сердце фашисткой Германии, не могло быть, не могло – потому что это невозможно, это сказка, выдумка…
А герой Штирлица между тем живет и побеждает, говоря языком советского плаката. Живет в сознании зрителей и читателей, которые верят в его существование. На чем держится эта вера?
В жизненность Штирлица верят оттого, что в нем больше человеческого, чем шпионского. Оттого, что понимают: герой произошел не от кентавра и не от демона, а от земной женщины, и, в общем, он такой же человек, как и мы – только немного смелее, умнее, решительнее.
Главная ошибка мастеров детективов и боевиков, предшествующих Костину, состояла в том, что главного героя они неизбежно превращали в сверхчеловека, в сверхшпиона. И дело даже не в том, что этот герой обладал нечеловеческой силой, волей и смелостью, а в том, что герой ничего не испытывал – как будто у него нет внутренностей.
Герой Костина подчеркнуто несверхчеловек: даже и о своей работе он рассказывает как-то буднично, как-то бытово – отчего вдруг понимаешь, что у нынешнего разведчика романтики в профессии почти не осталось. А самая критическая ситуация на первых порах, пока герой еще не приступил к выполнению задания, – это, услышав голос жены в трубке, успеть подсчитать в уме, в каком часовом поясе ты находишься по «легенде» – потому что жена-то думает, что ты в Израиле, а ты ведь совсем не в Израиле.
Это все больше напоминает похождения любовника, чем разведчика – и автор-рассказчик как бы извиняется перед читателем за то, что на 30-й странице никакой стрельбы все еще нет и погони нет, а есть только милые улыбки стюардесс и попки пассажирок в обтягивающих джинсах. Нет у Костина и никакого «вдруг» на 31-й странице – пошлого литературного костыля, на который в последние годы опиралась вся наша экшн-литература: вдруг самолет захватывают террористы, вдруг из пепельницы появляется рука с шифровкой из Центра, вдруг всплывает подводная лодка с ядерной боеголовкой – и герой из последних сил начинает все это разруливать, и читатель радостно вздыхает – началось.
Ничего там у Костина «вдруг» не начинается и не взрывается: все происходит неявно, намеком, сюжет раскручивается потихоньку, не торопясь, а тут еще с помощницей проблемы – из-за ее некоммуникабельности… Но тогда хотя бы помощницу надо срочно соблазнить, подумает читатель – именем Джеймса Бонда приказываю раздеться! – но и тут незадача: помощница не в духе героя, какая-то она и худая, и грудь не в нашем вкусе.
Ничего не «вдруг», повторим, и никаких эротических приключений: работа как работа. Да и сам герой постоянно пишет о каких-то бытовых трудностях, о детях, о жене и теще – в общем, жизнь у современного разведчика ничуть не интереснее, чем жизнь рекламного агента.
Этими отступлениями и описаниями автор наконец добивается от читателя нужного ему отношения к главному герою – сочувственного, доверительного. А также ровно той степени самоидентификации читателя с героем, которая только и возможна в шпионском детективе: ты, читатель, начинаешь постепенно верить, что тоже МОГ БЫ заняться этим делом, чем-то подобным – если бы твоя биография сложилась несколько иначе.
Герой наш – наполовину испанец, наполовину русский – конечно же, он сын эмигранта из франкистской Испании; конечно же, его отец работал на «контору», и сын пошел по стопам отца. Сложись твоя судьба похоже – и ты бы был шпионом.
Только тут, в этот момент, когда ты полностью представил себя на месте героя, и начинается действие в романе Костина – когда ты успел уже героя полюбить, когда он стал тебе родным, своим, когда ты ему начал сочувствовать или даже немного посмеиваться над ним. Тогда уже и погони, и стрельба не выглядят чем-то неестественным, а смотрятся нормальным продолжением какой-то мутной игры, в которую мы вляпались вместе с героем почти нехотя, почти случайно.
Естественность и человечность шпионской работы – вот что главное в романе Костина. А также неоднозначность, расплывчатость в делении участников шпионской борьбы на «своих» и «чужих».
Это уже совсем новое, непривычное для читателя, помнящего еще советские шпионские романы. Во времена явного противостояния политических систем герою было, так сказать, легко – теперь же интрига усложняется, и порой действия «своих» (с учетом еще и того, что герой сам – разведчик по совместительству, а не штатный, так сказать, сотрудник «конторы») приходится разгадывать с не меньшим усердием, чем действия «чужих».
Во всем этом есть известный постмодернизм – усложнение картины мира, и разведки всех стран в данном случае оказываются в той же ситуации, что и все мы, простые люди: решать надо теперь самому, без идеологических и прочих подпорок.
Шпионам, блин, тоже несладко. Тоже, блин, надо думать больше, чем стрелять, и попутно даже решать нравственные вопросы. Кто бы мог подумать.