В Москве очень любят ненавидеть, особенно своих, – о, тут это целое искусство, высокое.
«Только не говори при Т. про Л. – он его ненавидит», – предупреждают тебя, в какое бы культурное место ты ни шел.
Т. и Л. не переносят друг друга. Не здороваются. Плюются.
Ненавидеть умеют филигранно: друг дружке ежедневно посылают тонкие намеки, делают подножки, устраивают сюрпризы. Чем выше должность, тем изысканнее и масштабнее обмены уколами. Ради одного такого укольца одних курьеров по Москве тыщами отправляют – оттого у нас такие кошмарные пробки.
Я знаю ненависти, которые длятся годами. Десятилетиями.
Все «идейные разногласия» на высшем уровне заканчиваются совместным пением на даче
Я даже уважал сперва эти ненависти. Мне казалось, что это следствие такой специфически московской энергичности и резкости.
Я знал одного московского чиновника, который годами систематически, планомерно и последовательно ненавидел одного московского артиста.
Первый по убеждениям либерал, а второй – из самого что ни на есть консервативного лагеря, из тех, кого называют «Россия, звонят колокола».
Их вражда была известна всей Москве: они годами поливали друг друга через СМИ; их дети выросли в атмосфере взаимной неприязни.
Спустя годы бывшего уже чиновника и артиста случайно свела судьба на одном мероприятии.
Две-три ничего не значащих дежурных фразы – ну как было не поздороваться на людях, все-таки интеллигентные люди. Не портить же праздник (а это была чья-то свадьба).
Да-да. Представляете, они оба оказались друзьями даже не жениха и, соответственно, невесты – в этом еще было бы что-то водевильное, – нет, они оба оказались друзьями семьи со стороны жениха!..
Все-таки умеют в Москве дружить!..
Слово за слово – и не стало больше той долгой войны, как не бывало. Чиновник и артист с тех пор дружат не только домами, семьями, детьми, но – как в России обычно и бывает – и бизнесами. Помогают друг другу нести нелегкую московскую вахту. У одного сейчас автомобильный бизнес, у другого – личная дружба с мэром. Как-то выживают. Потихоньку. Сообща.
…Лучше бы они остались смертельными врагами, вот что я скажу. Они разрушили мою веру в человека.
Потому что все «идейные разногласия» на высшем уровне заканчиваются совместным пением на даче: «где же ты моя Су-у-улико».
Поэтому мне смешно наблюдать эту якобы непримиримую идейную вражду между известными либералами и патриотами, всячески поддерживаемую СМИ.
Потому что все эти «непримиримые» убеждения – они зачастую сугубо на личной, человеческой неприязни строятся и легко переходят в любезную приязнь.
Разногласия эти не с убеждений или принципов начинаются, а с детского сада, когда совочек не поделили в песочнице. Это потом уже, со временем, к совочку подверстывается идеология.
Жители больших городов, дети известных родителей с детства привыкают к этой системе опознавания «свой – не свой», с пеленок внушаемой ненависти к «этим, которые поносят твоего отца». Табу в семье. Мать за столом кричит восьмилетнему: «Чтобы я этого имени в доме не слышала!»
Урожденным в этом злокозненном пространстве как-то даже привычнее так вступать в жизнь: мой отец враждовал с N., стало быть, и я к сыну N. присматриваюсь с подозрением. А заодно проникаюсь заочной ненавистью вообще ко всей их «кодле», куда входят друзья, жены, дети от первого брака, тетки, сватья-кумовья – и так вплоть до водителей. Если N. вдобавок еще и какой-нибудь известный человек, эта личная ненависть распространяется и на зрителей-посетителей-студентов; достаточно широкий круг.
Зинаида Гиппиус писала: «Деятели культуры в России тщательно разделены надвое и завязаны в два мешка, на одном написано «консерваторы», на другом – «либералы». Как только человек выходит на общественную арену и открывает рот, он мгновенно попадает в один или другой мешок».
Поскольку идейное маркирование человека в России неизбежно, как справедливо замечала Гиппиус, и поскольку «мешка» всего два, ненависть к N. его врагов автоматически начинает распространяться вообще на всю его якобы «систему убеждений».
Сам N., неоднократно слыша обвинения в свой адрес, тоже принимает их на счет своих «убеждений» – ведь в душе любой, даже такой подлец, как N., не может представить (как учил Дейл Карнеги), что его лично за что-то могут так сильно не любить. Ведь он – хороший. Он много людям сделал добра (они сразу в таких случаях, как правило, вспоминают свою помощь детским домам и клиникам).
«Ну конечно, – думает N., – это они так меня ненавидят за мои убеждения».
Так они друг дружку и самообманывают, убеждают себя в том, что причина их конфликта – из-за якобы разных убеждений; и еще больше начинают ценить себя – за верность своим принципам.
Человек всегда найдет, как себя обмануть.
Это не убеждения, как мы видим, а просто личная неприязнь, закамуфлированная под вражду идеологическую.
Беда не в том, что разные политические убеждения у элиты, – беда в том, что их, убеждений, зачастую нет вовсе.
Беда не в том, что разные принципы, – беда в том, что принципов нет в большинстве общества.
Человек слаб: в силу профессиональной специфики я часто оказывался на мероприятиях «врагов моих друзей» и честно пытался их возненавидеть с той же силою. Тщетно. Я никогда не мог отделаться от впечатлений сугубо человеческих – а они универсальны, внеидеологичны. Везде дураков хватает, и умные тоже есть везде. Среди «своих» чванства, например, даже больше, чем среди чужих, где стараются показать себя с лучшей стороны.
В моем личном списке идеологических противников до сих пор нет ни одного человека из противоположного лагеря, например, которого я бы ненавидел по-человечески – животно, зверино, до белых костяшек. Принципы – да; но не человека.
Зато каков бы ни был человек чуждых мне взглядов, но его талант и ум я всегда могу оценить по достоинству. Когда ОНО вылазит – ум и талант, изящное движение мысли Другого – это вызывает во мне эстетическое и даже животное удовольствие. Независимо от убеждений. И, соответственно, мне совершенно все равно, каков бы ни был свой сукин сын, если он дурен и неумен. Как раз такие и дискредитируют страну больше, чем любые партии и движения.
Соответственно, и любой убежденный – подчеркиваю, убежденный – мракобес из ультрапатриотического лагеря мне милее, чем равнодушная плотва «образованщины», которая за 15 лет опять расселась по редакциям и партиям. Те, которые взяли себе старую, как стихи Евтушенко, формулу в качестве единственного нравственного императива – «мне надо кормить семью» – и под этим соусом сносят любую пошлость и подлость. Эти – которые оправдывают семейными обязанностями свое приспособленчество, подпевают начальству, и патриотическому, и либеральному, тихо хихикая над ним в душе, – именно они и являются главными подлецами.
Вот главная опасность и угроза – не люди противоположных взглядов, а те, у кого никаких взглядов нет вовсе.
Об этом писал еще Петр Чаадаев, мы просто позабыли: главный тезис «Философических писем» не в том, что Россия оказалась на задворках исторического времени, а в том, что у России нет идеи «инстинктивного созидания» |
Идейные убеждения какие бы то ни было вызывают у меня больше уважения, чем забота только о благополучии собственной задницы. Чем вера только в устройство собственной дачки. В товары и услуги. В «прокормить семью». В культурном Освенциме корми не корми – итог один. Любые споры приятнее, чем сервильность, соглашательство и беспринципность. Их тупое молчание – когда надо говорить.
С любыми идейными противниками у меня хотя бы общий базовый принцип: мы одинаково верим в первичность идеи, а не, допустим, вещи.
И в этом смысле и любое идеологическое мессианство – что в варианте Новодворской, что Проханова, – каким бы оно ни было вредным из-за своего утопизма и максимализма, мне милее, чем тупое равнодушие. Мессианство – это означает по крайней мере, что человек уважает то, что существует помимо, вне его самого.
И поэтому идейно мне неблизкий, но талантливый публицист Елена Ямпольская в колонке «Счастливы порознь» пишет вещи, под которыми я подпишусь полностью:
«Там, где двое такую личную неприязнь испытывают друг к другу, что кушать не могут, всегда освобождается пространство для третьего. Третьи давно пришли, и им глубоко начхать на все наши принципы. В их мире нет хорошего и дурного, он однороден. Там не обсуждается глубина – все плоско».
Вся западная философия и культурология строилась полвека на определении Другого; Ямпольская вводит в оборот новое определение – Третьего.
Речь о том, что, пока умные и талантливые патриоты и либералы собачатся между собой, тон в культуре и социуме давно уже задают другие – Третьи, которым, как писал БГ, «по фигу любые слова», идеи и платформы. Но которые, однако, своим равнодушием прививают обществу абсолютный имморализм и внеэтичность; и их, Третьих, большинство – причем, как всегда, подавляющее.
От равнодушия и имморализма большинства страдают и либералы, и патриоты; у равнодушного общества не может быть настоящего движения вперед, в какую бы то ни было сторону.
Об этом писал еще Петр Чаадаев, мы просто позабыли: главный тезис «Философических писем» не в том, что Россия оказалась на задворках исторического времени, а в том, что у России нет идеи «инстинктивного созидания».
Это когда большинство граждан, создающих материальные и прочие ценности или же просто совершающих «хорошие поступки», делают это не задумываясь, повинуясь инстинкту – потому что от этого «в душе хорошо».
Инстинкт этот берется только от наличия в большинстве базовых моральных и этических принципов.
В Средние века эта идея естественным образом подстегивалась религиозным энтузиазмом, озаренностью светом христианства: это и толкнуло западное общество вперед, утверждал Чаадаев. Из идеи религиозной полноты, гармонии и осмысленности движения выросли уже другие идеи – научная, философская, эстетическая, политическая. У нас же этого периода энергичного религиозного толчка не было – и мы до сих пор вынуждены заменять отсутствие «идеи жизни» суррогатной «духовностью».
Именно эта, существующая на уровне инстинкта привычки «идея созидания», по-настоящему только и способна двигать общество, только она и сплачивает массы, превращая их в народ. Именно в развитии этих инстинктов у большинства населения должны быть заинтересованы в равной степени и либералы, и патриоты.
Что я хочу сказать? Влияние интеллектуального сообщества сегодня в России настолько ничтожно, что гораздо важнее любых идейных разногласий сегодня – само сохранение и поддержание общего культурного, интеллектуального веса страны.
И в любом идеологическом споре хорошо бы помнить, что это само по себе огромное счастье – иметь возможность спорить по идейным мотивам.
И уходить от формулы «я прав, а ты – исчадие ада». Оставлять за идейным оппонентом хотя бы право на существование.
Потому что главную опасность для патриотов и либералов, как и сто лет назад, составляет не разность их убеждений, а общая ветхость и дырявость социального и культурного пространства, этическая прореженность, отсутствие коллективной морали, принципов, убеждений.
…Оттуда и вышли в результате те самые Третьи, которые заталкивали в 1922 году на философские пароходы и либералов, и патриотов без разбору, сапогами под зад.
…Там-то, на палубе, социалист Питирим Сорокин и державник Иван Ильин небось терпимее стали друг к другу, да было поздно.