Восемь лет назад я приехала с войны. Я три года прожила в Донбассе и выгорела от черного горя, степной безнадежности, вневременного существования – и медленно начала сходить с ума: не могла спать, не видела вокруг себя Петербурга, не могла разговаривать с людьми. Полгода вообще как-то выпали из моей памяти; потом был первый поход на Кольский полуостров, после которого я начала учиться дышать заново. С тех пор я каждый год езжу на Русский Север – часто несколько раз в год, не всегда летом, в разные места, по обе стороны Уральских гор.
Если говорить про культурный код Севера, что приходит в голову в первую очередь? Бродский в ссылке в Архангельскую область, Териберка в фильме «Левиафан» Звягинцева, протопоп Аввакум, деревянное зодчество Кижей, Соловецкий монастырь и лагерь особого назначения.
То есть красота, соединенная с насилием. Или красота, чередующаяся с насилием. Или насилие, не отменяющее красоту, и красота, не исправляющая насилия.
Красоту Севера любят за бледные оттенки неба и мха, текстуру камня, обилие воздуха между соснами и над водой. Зимой ничего этого не видно, я приезжала зимой. Зимой это белое на белом (нет, серо-голубоватое: рано темнеет, поздно встает солнце, весь день – непрекращающиеся сумерки). Зимой я Север тоже люблю. Приезжала на Соловки, ходила по вечерам на долгие церковные великопостные службы, медленно бродила по заснеженному лесу, рассекая заносы, носила шерстяной платок и камуфляжную куртку (самая теплая из того, что у меня нашлось).
«Иосиф, между тем, в каком-то письме написал, что ему нравится жить в деревне, что он просит считать его не каторжником, а просто жителем Архангельской области», – пишет Лидия Чуковская о Бродском в ссылке в Норинской. Американский поэт Стэнли Кьюниц цитирует слова Бродского «ссылка доставила мне удовольствие» и «это был один из (самых) продуктивных периодов моей жизни». Тут, конечно, еще и тот факт играет роль, что Бродский категорически не хотел играть по навязываемым ему правилам, когда из него пытались вылепить нового Овидия, поэта-изгнанника; будущий Нобелевский лауреат отказывался втискиваться в образ, который рисовала ему интеллигенция, и «отказывался все это драматизировать».
«Северный край, укрой.
И поглубже. В лесу.
Как смолу под корой,
спрячь под веком слезу.
И оставь лишь зрачок,
словно хвойный пучок,
и грядущие дни.
И страну заслони», – это о деревне Норинской.
И тут же: ссыльный протопоп Аввакум, согнувшись, бредет через белые снега. И жена его «на меня, бедная, пеняет, говоря: «долго ли муки сея, протопоп, будет?» И я говорю: «Марковна, до самыя смерти!» Она же, вздохня, отвещала: «добро, Петровичь, ино еще побредем».
Я знаю, что шел тогда в Пустозерск большой обоз, но отчего-то рисуется картина: бесконечные белые снега и только две точки бредут через это безмолвие, приняв крест терпеть до самыя смерти. Конечно, все было не так. Конечно. Но Север это не только терпение, но и безбрежность белого снега, и бесконечно волнующая точка на этом снегу – се человек, и малость его обнажается посреди этой долгой белизны.
И тут же: девушка из Нарьян-Мара рассказывает мне о шамане, который работал вместе с ней и ушел на СВО. Этот шаман, он был из тех, кто общается с духами Нижнего мира – считается тяжелой, неблагодарной работой – и знал будущее, и предсказал свою смерть. Потом подписал контракт, ушел, сначала считался пропавшим без вести, а потом его нашли, и вроде бы оказалось, что правильно он напророчил время своей смерти.
Словно Север хранит время, в холоде оно сберегается прочнее, как мамонт в вечной мерзлоте. И поэтому там до сих пор немного семнадцатый век, и девятнадцатый, и Бог знает еще какие древности, что только ни откопаешь.
Снова Бродский:
«Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать «впусти».
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти»
Насчет «проговаривать «впусти». Десять лет назад я путешествовала автостопом по Северной Карелии. Не рассчитала, вышла в районе Петрозаводска в легкой куртке, а была осень, и чем дальше на север, в болота и мертвые березы, тем становилось холоднее. Старая женщина по имени Айно, подвозившая меня, накормила меня супом и отдала куртку своей внучки – я помню, она была желтая с красным и очень теплая, зимняя. Потом в селе, которое мне охарактеризовали как «бандитское», бывший сиделец кормил меня гусятиной, уложил переночевать и пальцем не тронул.
Люди добрее, потому что край суровый, без взаимовыручки не выжить.
А может, потому что небо ближе, отчетливее видится взгляд сурового северного Бога, обязательно вот с той длинной окладистой бородой, которую ему рисовали когда-то давно, и здесь он ближе, и смотрит на тебя прицельно, и отвечает, долго ли терпеть: «До самыя смерти...».