Если нынешнее перемирие перерастет в мирные переговоры и ситуация в Персидском заливе начнет постепенно нормализовываться, экономические последствия конфликта все равно будут ощущаться еще довольно долго. Речь уже не только о разовом скачке стоимости нефти.
За несколько недель кризис успел нарушить поставки, поднять стоимость фрахта и страхования, ударить по рынкам газа, удобрений и металлов. МВФ уже говорит о долгом «шраме» для мировой экономики: нефтяные потоки во время кризиса сокращались на 13%, поставки сжиженного природного газа – на 20%, а последствия, по оценке фонда, затронули около 80% стран мира. Даже судоходные компании исходят из того, что после стабилизации обстановки на возвращение к нормальной работе уйдут недели, а не дни.
Для России первый и самый очевидный эффект – рост доходов от экспорта нефти и газа. Reuters подсчитал, что поступления от главного российского нефтяного налога в апреле могут почти удвоиться – примерно до 9 млрд долларов (около 700 млрд рублей), а цена Urals в марте поднялась до 77 долларов за баррель, что на 73% выше февральского уровня.
На газовом рынке эффект не менее заметен: по данным Reuters, цены на сжиженный природный газ во время кризиса подскакивали более чем на 80%, а доверие к поставкам из Персидского залива оказалось подорвано даже после объявления перемирия. Для России это означает не просто разовую премию в цене, а расширение пространства для маневра: российский СПГ становится более востребованным в Азии. Несмотря на действующие санкции, уже были сообщения о новых поставках СПГ покупателям в Южной Азии.
Отдельный выигрыш получают российские металлурги, прежде всего производители цветных металлов. Самый наглядный пример – алюминий. Его цена на Лондонской бирже металлов выросла с 3067,5 доллара за тонну в середине февраля до 3531,5 доллара к 1 апреля. Заключение перемирия привело лишь к небольшой коррекции – до 3455 долларов.
Из-за перебоев на Ближнем Востоке и повреждений мощностей в регионе японские премии на алюминий поднялись до 350-353 долларов за тонну, то есть в Японии цена алюминия достигает 3805 долларов за тонну – максимум за 11 лет. Reuters сообщает, что «Русал» на этом фоне уже переориентирует часть поставок из Китая в Японию и другие азиатские страны, включая Южную Корею. Ближний Восток в 2025 году дал около 7 млн тонн первичного алюминия, или примерно 9% мирового предложения, так что любое длительное выпадение ближневосточного металла автоматически повышает значение российских поставок.
Еще более выраженный эффект виден на рынке удобрений. Через Ормуз проходит около трети мировой морской торговли удобрениями, и этот узкий проход оказался почти закрыт как раз в момент, когда мировой рынок и без того был напряжен. Reuters пишет, что цена карбамида выросла примерно на 80 долларов за тонну по сравнению с докризисным уровнем, а Всемирный банк фиксировал скачок цен на карбамид почти на 46% всего за месяц – между февралем и мартом.
В такой ситуации Россия становится одним из естественных бенефициаров: она может наращивать поставки азотных и сложных удобрений на те рынки, где ближневосточная продукция подорожала или стала менее надежной.
Не случайно Индия уже вела переговоры об увеличении закупок у России, Белоруссии и Марокко. Для Белоруссии окно возможностей тоже открывается: прежде всего по калийным удобрениям, где она остается одним из крупных мировых игроков и вместе с Россией способна частично подхватить спрос, уходящий от ближневосточных поставщиков.
На этом фоне улучшаются и перспективы российского сельскохозяйственного экспорта. Россия остается крупнейшим в мире экспортером пшеницы, а рост цен на энергию и удобрения быстро переносится на продовольственные рынки. ФАО сообщила, что в марте ее индекс мировых цен на продовольствие вырос на 2,4% за месяц, а цены на пшеницу поднялись на 4,3%.
Правительство России уже прямо заявило, что страна способна увеличить поставки тех ресурсов и продуктов питания, которые в мире становятся дефицитнее. Для российского АПК это означает шанс не только заработать на более высоких ценах на зерно и масло, но и укрепить позиции на рынках Ближнего Востока, Африки и Азии.
Но сложившаяся ситуация несет России не только плюсы. Рост стоимости морских перевозок и страховых тарифов неизбежно съедает часть выигрыша от подорожавших нефти и газа. Военные страховые премии на суда в регионе местами подскакивали более чем на 1000%: ставка выросла примерно с 0,25% стоимости судна до 3%, а это означает многомиллионные дополнительные расходы на каждый рейс. Для российских экспортеров это означает простую вещь: даже если баррель стал дороже, часть премии уходит перевозчикам, страховщикам и владельцам обходных логистических маршрутов.
Есть и второй, более глубокий минус: ослабление спроса на несырьевой российский экспорт.
Если кризис действительно оставит на мировой экономике долгий «шрам», то объемы импорта у многих стран скорректируются в минус. А это плохо для поставок российских металлов, химии, удобрений, древесины и части машиностроительной продукции.
Всемирный банк ожидает замедления роста Южной Азии до 6,3% в 2026 году после 7,0% в 2025-м; Индия, главный двигатель региона, должна замедлиться с 7,6% в 2025/26 финансовом году до 6,6 % в 2026/27. По Турции свежая оценка Всемирного банка – всего 2,8% роста в 2026 году вместо 3,7%, ожидавшихся еще в январе. По Китаю Всемирный банк теперь видит рост на уровне около 4,0% в 2026 году после 4,5% в 2025-м. Для российских поставщиков это означает менее щедрый внешний спрос именно в тех странах и регионах, куда Россия в последние годы пыталась перенаправить торговые потоки.
Еще одна проблема – импортируемая в Россию инфляция. В странах, которые производят товары, оборудование, комплектующие и химическую продукцию для российского рынка, дорожают бензин, газ, электроэнергия, транспортировка и страхование. Совместное заявление Всемирного банка, МВФ и Всемирной продовольственной программы прямо предупреждает: скачок цен на нефть, газ и удобрения вместе с транспортными узкими местами будет поднимать цены на продовольствие и другие товары.
Банк России уже назвал ближневосточную эскалацию новым шоком предложения: она ускоряет рост издержек в мире, провоцируя инфляцию. Внешняя инфляция через импортируемые товары подтолкнет инфляцию внутри России. Это помимо прямого негативного влияния, повлечет за собой риски дальнейшего сохранения жесткой денежно-кредитной политики ЦБ, что будет оказывать угнетающее воздействие на российскую экономику.
Подсчитывая баланс плюсов и минусов для российской экономики от последствий войны в Персидском заливе, надо понимать, что главный выигрыш России – не в том, что на какое-то время подорожали нефть, газ, алюминий или удобрения.
Главный выигрыш – в изменении экономической психологии на огромном пространстве Евразии.
Кризис в Персидском заливе еще раз показал, что политическая нестабильность способна в один момент превратить расчеты на выгоды дешевого морского маршрута в дорогую и ненадежную лотерею. В такой обстановке для государств и корпораций начинают весить не только цена здесь и сейчас, но и долгосрочная гарантия поставки. Именно поэтому усиливается интерес к сухопутным маршрутам, к более тесной кооперации с соседями и к долгим контрактам с дружественными поставщиками. Об этом говорит и реакция азиатских покупателей СПГ, и переговоры Индии по удобрениям, и рост значения трубопроводных маршрутов, не зависящих от Ормуза.
В этом смысле история с «Силой Сибири» становится еще важнее. По действующему газопроводу Россия в 2025 году поставила в Китай 38,8 млрд кубометров газа – больше, чем предусматривал контрактный уровень. А проект «Сила Сибири – 2» уже получил в 2025 году политическое одобрение Москвы и Пекина в форме юридически обязывающего меморандума. Формально это не означает, что все коммерческие вопросы уже закрыты. Но сам кризис в Персидском заливе резко усиливает логику проекта:
сухопутная труба через Евразию в глазах Китая становится не просто еще одним вариантом импорта, а страховкой от повторения ормузских потрясений.
То же самое относится и к Амурскому газоперерабатывающему заводу. Запущенный в 2021 году, он постепенно превращается в один из ключевых восточных активов России. По данным Reuters, его проектная мощность по гелию – до 60 млн кубометров в год. Это величина, сопоставимая с теми примерно 63 млн кубометров, которые, по оценке Reuters, произвел Катар в 2025 году.
Иными словами, по мере выхода Амурского ГПЗ на проектные режимы Россия получает шанс стать одним из важнейших поставщиков стратегического гелия для Азии, прежде всего для Китая, где растет высокотехнологичное производство. Это пока еще не полная замена ближневосточного предложения, но уже вполне сравнимый по масштабу альтернативный источник.
Почему это важно? Потому что гелий – не экзотика, а один из критических расходных материалов современной электроники и особенно производства чипов.
Reuters сообщал, что дефицит гелия из-за ближневосточного кризиса уже начал сказываться на некоторых производственных цепочках в техсекторе. Южнокорейские чипмейкеры, по данным агентства, располагают запасами примерно на четыре–шесть месяцев, то есть им хватало ресурса лишь на ближайшие месяцы; Тайвань же пока удерживает ситуацию за счет альтернативных поставок, прежде всего из США. Это важная оговорка: масштабного подтвержденного обвала производства на Тайване и в Южной Корее пока нет. Но сама логика кризиса очевидна: чем дольше длится дефицит, тем выше ценность новых континентальных источников поставки и тем сильнее возрастает значение Амурского ГПЗ для китайской промышленности и шире – для всей евразийской кооперации.
Поэтому главный итог для России выглядит так: кризис в Персидском заливе действительно дает ей краткосрочный ценовой выигрыш по нефти, газу, металлам, удобрениям и части аграрного экспорта. Но одновременно он приносит более дорогую логистику, внешнюю инфляцию, риск затяжной жесткой политики Центробанка и охлаждение спроса на несырьевой экспорт.
Самый же крупный стратегический эффект в другом: Евразия еще сильнее убеждается, что эпоха «дешево и быстро любой ценой» заканчивается. На первый план выходят надежность, сухопутные коридоры, долгие контракты и кооперация с соседями. И в этом новом раскладе у России появляется шанс заработать не на временном изменении конъюнктуры, а стать важным участником перестройки всей архитектуры связей на континенте.