Дмитрий Бавильский: Литература, которую мы потеряли

Мейнстрим есть в театре и в кино – добротные, крепко сбитые фильмы или спектакли с хорошим сюжетом и ненавязчивым философским бэкграундом. Мейнстрим есть даже в изобразительном искусстве (внятные, доходчивые артефакты с капелькой авангардного безумия) и в балете. В литературе сегодня мейнстрима нет и быть не может.

Мейнстрим – книги, которые читают все. Средний класс литературного общества, становой хребет издательского процесса, золотая середина между эстетской заумью, внятной немногим, и широко рекламируемыми бестселлерами, коммерческим чтивом. Бестселлер может вырасти из мейнстрима, но вот чтобы мейнстрим строился из одних только «лидеров продаж» – так не бывает. Бестселлер имеет большее отношение к маркетингу, чем к изящной словесности, а мейнстримная книжка – это такая изящная словесность и есть.

Проявлению мейнстрима мешают отсутствие единого информационного поля и размытость критериев

Проявлению мейнстрима мешают отсутствие единого информационного поля и размытость критериев. Хорошо помню средний класс последних десятилетий прошлого века, когда названия популярных книг еще не ставили в тупик. Вся страна читала про Чонкина и детей Арбата, про остров Крым или сто дней до приказа.

В начале кинокомедии «Спортлото-82» упоминалась книжка, которую читала вся страна сверху донизу. Теперь подобное вряд ли возможно: общество расколото на разные, не пересекающиеся между собой информационные тропки. И если во времена перестроечных потешных битв между демократами и почвенниками многие говорили о наличии двух автономных культур, то теперь таких лужаек много больше. Имена кумиров одной группы ничего не говорят представителям другого культурного сословия и наоборот. Единственными информационными скрепами современного российского общества являются слоганы из телевизионной рекламы. При условии, конечно, если все смотрят один и тот же телевизор. А не сидят, скажем, в Интернете.

Кто-то читает фантастику или фэнтези, для кого-то Лукьяненко – свет в окошке. Продвинутые презирают Коэльо, которым зачитываются нынешние разночинцы, предпочитая Мураками и Гришковца. Пелевин или тем более Сорокин тоже ведь захватили не всех и внятны не каждому. Интеллектуал с пеной у рта отстаивает непреходящее значение Пола Остера или Ольги Славниковой, но что говорят эти имена программёру, помешанному на Толкиене или Гарри Поттере?

Евгений Гришковец

У «Литературки» нынче одни авторы, у «Афиши» другие. У «Нового мира» третьи. «ЭКСМО» или «Олма» публикуют четвертых или вовсе полуанонимно перелицовывают телесериалы. Всяк выстраивает свой контекст, убежденный в правоте собственного дела. В исключительности своих вкусовых пристрастий. И при этом пойди и скажи кому-нибудь, что ты читаешь ерунду. Критерии качества если не утрачены окончательно, то размыты до полной вкусовой невнятицы.

Безусловные авторитеты отсутствуют, среда знатоков сдулась и ковыряется на своих шести сотках, отдельные литературные премии запутывают ситуацию еще больше, чем аннотации на последних обложках, провозглашающие через одну о культовости и крутизне.

Все золото, что блестит. И, как сказал горьковский Лука, «ни одна блоха все черненькие, все прыгают». Равнодушие – странная эмоция: когда тебе все равно, то какая разница – Донцова или Улицкая? Между тем Донцова – пустота пустот, а Улицкая – практически идеальный автор, едва ли не в одиночку ваяющий нынешний мейнстрим. Но что рядовому читателю Гекуба? От него все писатели оказываются равноудаленными.

Нынешняя серьезная литература оказалась в ситуации чеховского Фирса («человека забыли!»), потому что она сама забыла о человеке. Основное свойство мейнстрима – работа с современным материалом. Очень важно писать о времени, которое за окном, и о людях, живущих здесь и сейчас. Рядом. Это хорошо понимают создатели телевизионного и книжного мыла. Узнаваемые реалии и персонажи – вот что привлекает потребителя в коммерческом продукте прежде всего. А отнюдь не предсказуемая интрига.

Людмила Улицкая

Так уж человек устроен: время от времени его тянет почитать «про себя». Классика всегда современна, но тут ведь еще важен дух времени, приятная сиюминутность. Весь Голливуд держится на узнавании себя в персонажах и коллизиях сюжета. Без этого мейнстриму никуда.

А нынешние писатели словно бы забыли об этом. За редким исключением. Пелевин. Слаповский. Геласимов. Левкин. Или вот Акунин, который пишет будто бы ретро, но на самом деле о горячечной действительности нашей. Оттого и успешен «и у наших и у ваших», несмотря на демонстративно провозглашаемый беллетризм. Как и Гришковец – вопреки вопиющим недостаткам своих текстов.

Чаще всего нынешние прозаики играют в отвлеченные эстетские игры, отучая искать читателя ответы на вопросы, которые перед каждым ставит наше время. Современная литература более не актуальна, вот что печально!

Началось это не сегодня. Нерв соучастия был потерян в перестройку, когда в открытые шлюзы ломанулась возвращенная литература. Хотели как лучше, а вышло непреднамеренное вредительство, превратившее текущий тогда литературный процесс в музей. Издательства и толстые журналы наперебой начали отдавать «долги», печатая ранее запрещенных эмигрантов и диссидентов, подправленных классиков и их третьестепенных современников. По инерции тиражи ломанулись вверх, да там и зависли.

Я хорошо помню этот момент с весьма символической остановкой «Нового мира». Журнал, возвращавший тогда Солженицына, перестал выходить на несколько месяцев. А собрав финансовые силы, расплатился с подписчиками, выдав вместо вовремя не вышедших номеров сборник возвращенного Домбровского.

Борис Акунин

Слов нет, и Солженицын, и Домбровский – имена первого ряда. Уж не говорю про Набокова или Сашу Соколова. Всем они хороши и значимы и судьбоносны. Всем, но только не ими питается мейнстрим, не из них произрастает. Баланс живого и мемориального оказался нарушен, а момент актуальности был упущен. С тех пор литература так и не оправилась от этого перекоса, потому что ни один современный автор (или даже сборная мира, составленная из лучших игроков современной литературы) не в состоянии тягаться качеством и авторитетом с возвращенными именами.

У этой «экологической катастрофы» существует несколько следствий. Во-первых, возникла та самая растерянность писателей, о которой ныне так любят говорить аналитики. С одной стороны, на тебя давит авторитет предшественников, неожиданно ставших соседями по процессу, с другой – реальность оказывается столь стремительно изменчивой, что ее не ухватить, не описать, утекает свозь пальцы информационным мусором.

Во-вторых, оказались забытыми и забитыми дебютанты тех судьбоносных времен. Пока «старшаки» выясняли отношения с вечностью, молодые выживали как могли в их тени. Бесхозной крапивой у забора. Так оказалось потерянным целое поколение литераторов.

И только сейчас, по чуть-чуть, силами совсем уже новых русских писателей литературный процесс отряхивает остатки сна и приходит в норму. Но и тут есть свои сложности и новые грозные соперники: вместо возвращенных писателей отечественного читателя теперь усиленно потчуют переводными. Всего должно быть в меру... Но только не в России, которая ни в чем удержу не знает, кидаясь из крайности в крайность. Для того чтобы определить степень губительности переводного изобилия, достаточно зайти в любой книжный магазин.

Кинематографисты уже давно говорят о необходимости квот на зарубежное (в первую очередь голливудское) кино. Инициативу о введении квот на переводные тексты, высказанную одним критиком, не поддержал никто. Ее, инициативы этой, попросту не заметили.

Однако читатель плюет на специфику литературного процесса. И правильно делает. Какая ему разница, что происходит в писательском цеху и отчего книжные новинки не хотят выстраиваться в приятный глазу горный хребет из недосягаемых вершин духа, в лучшем случае оставаясь одинокими пиками и единичными прорывами.

Не находя питательных веществ в книгах современных авторов, читатель ищет чаемое в других видах творческой и человеческой деятельности.

Тех, что доступнее и ярче, громче или же попросту ближе его пониманию и потребильской корзине.