Вечером 25 сентября 1836 года милейший Алексей Васильевич Болдырев, цензор Московского цензурного комитета, изволил играть с дамами в карты. Нерасторопный помощник его сиятельства едва не испортил игру, некстати подсунув Болдыреву разрешение на выпуск 15-го номера журнала «Телескоп». Дамы уже готовы были расстроиться, но Болдырев, не желая портить вечер, подписал разрешение не глядя. Дамы были вполне удовлетворены. А вот Болдырев одним росчерком пера не только испортил себе жизнь, но и повернул историю России. Именно в этом, 15-м номере «Телескопа», было опубликовано знаменитое «Философическое письмо» отставного ротмистра Петра Чаадаева.
«Никогда с тех пор, как в России стали писать и читать, никакое литературное или ученое событие, ни после, ни прежде этого не производило такого обширного действия, не разносилось с такой скоростью и с таким неизмеримым шумом», – писал о произведенном эффекте племянник и биограф Чаадаева Михаил Жихарев. Собственно говоря, само письмо было написано Чаадаевым еще в 1829 году и давно разошлось по Москве и Петербургу в списках. Его читали и… смеялись: «Ну право, что за глупость?». Но одно дело – частное мнение отставного офицера, другое – публикация в официальном издании.
Содержание письма можно охарактеризовать кратко: Россия страна без прошлого, настоящего и будущего, страна без цели и вообще безо всякого смысла. «Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя, – писал Чаадаев. – И если мы иногда волнуемся, то не в ожидании или не с пожеланием какого-нибудь общего блага, а в ребяческом легкомыслии младенца, когда он протягивает руки к погремушке… Я нахожу даже, что в нашем взгляде есть что-то до странности неопределенное, холодное, неуверенное, напоминающее отличие народов, стоящих на самых низших ступенях социальной лестницы».
По мнению автора, у России не только нет истории – она здесь невозможна в принципе. История вообще не может начаться там, где нет изначального проекта о «водворении царства божьего на Земле». А у православной России, уверял Чаадаев, его нет и быть не может. Такой план есть только на Западе, в Европе, где его унаследовало католичество еще от первых веков христианства. Там, в Европе, есть и смысл, и история, и будущее. Более того, только там и существует единственная возможная в мире цивилизация. Россия, все по той же причине отсутствия плана и смысла, цивилизации не имеет и иметь не может. А значит, все попытки России обрести цивилизационную самобытность не более чем «национальные предрассудки».
Заявить такое в 1836 году было больше, чем взрывом бомбы. Это была откровенная, вызывающая ложь. Совсем недавно Россия праздновала победу над Наполеоном и совершала торжественный марш по освобожденной от тирана Европе. Именно Россия 20 лет назад создала Священный союз как механизм сохранения стабильности в той же Европе. Россия была на пике своей славы. Европейские короны склонялись в безмолвном уважении к ее величию.
Николай Первый, ознакомившись с творением Чаадаева, начертал на статье слова, точно отражающие впечатление любого русского: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного». Общественность мнение государя единодушно поддержало: «Все соединилось в одном общем вопле проклятия и презрения человеку, дерзнувшему оскорбить Россию», – писал Жихарев. Выдающийся русский философ Хомяков, поэты Евгений Баратынский и Александр Пушкин, многие другие готовили резкие ответы в печати. Но… публичные возражения в адрес автора очень быстро прекратились.
Помешало благородство. Власти отреагировали ожидаемо, но на взгляд милосердного русского общества слишком сурово: беспечного картежника Болдырева отправили в отставку, издателя «Телескопа» Надеждина сослали в Усть-Сысольск (Сыктывкар), а Чаадаева официально объявили сумасшедшим. В течение следующего года каждый день к нему домой являлся врач-психиатр для осмотра. В итоге русское общество единодушно сочло, что добивать и без того поверженного недостойно.
Правда, сам Чаадаев, в сущности, не пострадал. Надзор врача был чисто условным. Говорили, что психиатр был полностью очарован светским обхождением своего подопечного (он это умел) и каждый день прекрасно проводил время в гостиной «больного». Куда хуже сложилась судьба адресата чаадаевского письма Екатерины Дмитриевны Пановой. Она была так потрясена разразившимся скандалом вокруг ее личной переписки, что у нее началось тяжелое душевное расстройство, приведшее ее в сумасшедший дом. Но тогда все думали только о страдальце Чаадаеве.
Впрочем, Хомяков все же смолчать не мог. В своей статье он разносит письмо Чаадаева в пух и прах, высказывая мысль, ставшую пророческой: «…Что же касается до условных форм общественной жизни, то пусть опыты совершаются не над нами; можно жить мудро чужими опытами, зачем нам вдаваться в крайности».
Как видно из нашей истории, предостережение Хомякова не было услышано. В крайности мы все-таки вдались и позволили совершить над нами самые жестокие «опыты» революций и социальных экспериментов. Виной тому был, конечно, не Хомяков, убежденный славянофил, беззаветно любивший Россию, а именно Чаадаев.
Его печально знаменитое письмо доставило искреннюю радость, пожалуй, только одному человеку в России, а именно австрийскому посланнику. «Оно [письмо] упало, как бомба, посреди русского тщеславия и тех начал религиозного и политического первенствования, к которым весьма склонны в столице», – докладывал он начальству. В то время Священный союз уже трещал по швам, а европейские короны были крайне недовольны заслуженным авторитетом России. Этот авторитет надо было во что бы то ни стало ущемить. И пока европейцы плели интриги, русский барин Чаадаев так кстати пришел им на помощь. Ведь он не только свергал Россию с пьедестала победителя, но в принципе отрицал ее право на существование. Вот уж удружил, так удружил! С тех пор западные правительства и спецслужбы так любят русских либералов. Руками потомков Чаадаева можно сделать так много. И революцию, и расчленение империи, и разорение страны.
Понятно, что никаких доказательств своим инвективам Чаадаев в письме не приводил. Никакого анализа русской истории там не было и близко (если истории нет, что анализировать?). Там вообще не было ничего, кроме «взгляда и нечто» или, как теперь говорят, мнения. Фактически это не столько эпистола, сколько развернутый пост в соцсети, если бы они тогда существовали. Да и для самого Чаадаева, светского денди, любившего эффектные жесты, это была не более чем маленькая салонная провокация. Это были просто слова, за которыми не стояло ровным счетом ничего.
Но эти слова сыграли в истории России самую роковую роль. После письма Чаадаева вечный вопрос европейцев «Зачем нам эта Россия? Нельзя ли ее как-нибудь сократить, расчленить и главное «цивилизовать» под нашим европейским руководством?» стал вопросом русским. При всем дружном возмущении бастион естественного для любого русского патриотизм пал. Да, в России были декабристы, но они хотели не исчезновения, а наоборот, усиления Родины за счет смены политического строя.
Да, были русские западники, но они лишь предлагали отказаться от устаревших форм правления. Никогда до Чаадаева само право России на собственное бытие и историю не подвергалось сомнению. Сам того не зная, этот самовлюбленный светский денди, обожавший поклонение самому себе и всю жизнь окружавший себя влюбленными женщинами, открыл ящик Пандоры. С одной стороны, Чаадаев заставил думать о собственном пути России, а с другой – просто отменил целую страну. По мнению Аполлона Григорьева, влияние его писем «было тою перчаткою, которая разом разъединила два дотоле если не соединенные, то и не разъединенные лагеря мыслящих и пишущих людей. В нем впервые неотвлеченно поднят был вопрос о значении нашей народности, самости, особенности, до тех пор мирно покоившийся, до тех пор никем не тронутый и не поднятый».
Не декабристы, а именно Чаадаев «разбудил» Герцена, который отвергал русскую государственность из Лондона и учил, как надо ее уничтожить. Именно Чаадаеву наследуют наши релоканты, отвергающие Россию на средства потомков того самого «австрийского посланника».
Роковой день 25 сентября 1836 года поистине длится до сих пор, а «философские письма» по-прежнему пишутся в запрещенных соцсетях, западной прессе и докладах иностранных спецслужб. И по-прежнему весомо и убедительно на этом фоне звучит ответ Пушкина: «Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться… Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал». Именно Пушкина, а не Чаадаева цитируют сейчас русские пушки на Украине.