Николай Гумилев прожил всего 35 лет. При том что собирался дожить до 90 – так и сказал накануне ареста Владиславу Ходасевичу. Все, кто знал Гумилева, подчеркивали его мальчишеский нрав, идущий немного вразрез с серьезностью избранного им поприща зачинателя нового направления в поэзии. Ходасевич пишет, что ему Гумилев всегда казался ребенком: «Было что-то ребяческое в его под машинку стриженной голове, в его выправке, скорее гимназической, чем военной». Яркой вспышкой вошел этот «стриженый мальчишка» в историю Серебряного века: Гумилев основал «Цех поэтов», участвовал в громкой скандальной дуэли с Максимилианом Волошиным, добровольцем ушел на Первую мировую войну и, наконец, был расстрелян в годы красного террора.
Гибель Гумилеву напророчила Ахматова. В одну из последних их встреч, провожая его по черной винтовой лестнице, она сказала: «По такой лестнице только на казнь ходить!». В ночь на 4 августа 1921 года Гумилев был арестован по обвинению в участии в заговоре против советской власти. Есть ряд версий, почему это случилось. Во-первых, Гумилев был открытым монархистом. Во-вторых, царским офицером. В-третьих, его ненавидел Зиновьев. Ходасевич же писал, что Гумилева убили ради наслаждения убийством вообще. Для молодой советской власти Гумилев был фигурой раздражающей, токсичной. Для нее важно было не просто уничтожить поэта-монархиста – нужно было одержать над ним идеологическую победу. Поэтому делом Гумилева занимались 1-й заместитель председателя ОГПУ Я.С. Агранов и следователь И.И. Якобсон. Последний специально заучивал стихи Гумилева перед допросами, которые превращались в издевательские поэтические диспуты. Гумилев выдерживал все это с достоинством.
Дело ПБО (Петроградской боевой организации), по которому проходил Гумилев, было фальсифицированным. В ЧК просто придумали «заговор» монархистов против советской власти. Главарем мифической организации был записан Владимир Николаевич Таганцев, безобидный профессор географии. Несмотря ни на что (Агранов пытал Таганцева), полтора месяца он молчал на допросах. Таганцев поддался на уговоры следствия только после лживого обещания, что все обвиняемые избегнут высшей меры наказания. Тогда он дал показания о Гумилеве – сказал, что с поэтом связана некая группа интеллигентов, готовых выйти на улицу в случае бунта. Когда на допросе Гумилева спросили, кто же эти бунтовщики, он лишь недоуменно ответил (это есть в протоколе): «Фамилий лиц я назвать не могу, потому что... просто думал встретить в нужный момент подходящих по убеждению мужественных и решительных людей».
При аресте в столе Гумилева были найдены 200 тыс. советских рублей. Согласно следствию, эти деньги поэт хотел употребить на распространение контрреволюционных прокламаций.
Конечно, Гумилева принудили к признанию заговора, существовавшего лишь в воображении чекистов. Большинство людей, проходивших по делу, даже не знали друг друга. В основном это были интеллигенты из Петербурга – в число «заговорщиков» попал брат известного художника Александра Бенуа. В заключении по делу поэта, перечислив надуманные обвинения, следователь Якобсон написал: «…считаю необходимым применить по отношению к гр. Гумилеву… как явному врагу народа и рабоче-крестьянской революции высшую меру наказания – расстрел». Так закончилось это беззаконное следствие.
Однако на дворе был еще не 1937 год – за обвиняемых пытались заступиться. Знаменитый юрист Н.С. Таганцев (отец Таганцева) написал письмо-ходатайство Ленину. Вождь ответил телеграммой, в которой просил дело пересмотреть. От этого дело закрутилось еще сильнее. Спасти Гумилева пыталась актриса М.Ф. Андреева, бывшая жена Горького. Среди ночи она ворвалась к Луначарскому с просьбой позвонить Ленину – отменить расстрел поэта. Луначарский внял ее словам и позвонил – Ленин некоторое время в трубку молчал, а потом сказал: «Мы не можем целовать руку, поднятую против нас».
Дело № 214224 распухло до 382 томов. По нему арестовали 833 человека, 96 из них были расстреляны. В их числе и Николай Гумилев. Ни одного имени из здравствующих на момент следствия людей он не назвал. Когда его расстреливали, поэт держался не просто достойно – стойко, с напускной хладнокровностью. Улыбался, курил папиросу. Это заметили и чекисты Особого отдела. Прав был Маковский: желание удивить, сыграть роль были второй натурой Гумилева.
После его смерти в народе разошлись строки стихотворения, которые якобы поэт написал перед казнью на стене своей камеры: «Я не трушу, я спокоен, я моряк, поэт и воин…». Конечно, Гумилев не писал этого стихотворения, но образ невероятно точный, гумилевский. А вот что действительно написал в ночь на 26 августа 1921 года перед своим расстрелом Гумилев на стене своего каземата: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилев». Эти слова прочитал другой арестант, содержавшийся в той же камере на Шпалерной улице в Питере. Им оказался филолог и переводчик Георгий Андреевич Стратановский, отец поэта Сергея Стратановского. Последний и рассказал людям об этих словах поэта.
Большевики быстро поняли, что «перегнули палку» с Гумилевым. Даже кондовый советский поэт Николай Тихонов впоследствии говорил: «Это ошибка. Зря его расстреляли. Он ни одного слова не напечатал против советской власти».
А для интеллигенции это был шок.
В общекультурном смысле смерть Гумилева как-то сразу приросла, «присоседилась» к смерти Блока, знаменовав если не конец, то предвестье конца Серебряного века. О Гумилеве плакал Максим Горький. Очень тяжело восприняла смерть бывшего супруга Ахматова, тон ее стихов после этой смерти стал трагичен. О расправе над Гумилевым узнали в эмиграции, где вышли десятки статей в память о поэте. Николай Оцуп, поэтический ученик Гумилева, написал на его смерть проникновенное стихотворение, начинающееся словами: «Теплое сердце брата укусили свинцовые осы…».
Гумилев виноват только в том, что был слишком яркой фигурой, настоящим поэтом. Ведь что такое придуманный им акмеизм? Как говорил М.Л. Гаспаров, это программа из двух тезисов: первый – вещественность, второй – мастерство. И Гумилев был мастером позы. Никакого монархического заговора во главе с Таганцевым, конечно, не было. Был радикализм политических решений постреволюционного времени. Только что утвердившимся во власти большевикам стали мерещиться враги – и внешние, и внутренние. И удар пришелся в самое сердце, по культуре.
Гумилев стал первым в списке, который затем продолжили другие: Мандельштам, Шаламов, Пильняк… Что до ответственных за гибель поэта следователей, то в 1938 году энкавэдэшная мясорубка пройдется по самому Агранову, а вот Якобсон проживет долгую жизнь, 93 года. В 1990-х он будет обвинен в отдаче приказов об аресте тысяч человек, но будет признан медицинской экспертизой душевно и физически неспособным предстать перед судом. В 1938-м за фамилию большевики арестуют сына Николая Гумилева – Льва, он будет дважды отбывать сроки заключения (в общей сложности 13 лет).
Ни точного места расстрела, ни места захоронения поэта мы не знаем – где-то в Петербурге…