В XIX веке Америку в Европе воспринимали миром глубоко провинциальным, которому нет никакого дела до остального мира, и до которого остальному миру дела также нет. Так это во многом и было. Даже несмотря на роль мирового гегемона, которую США играют после Второй мировой, Америка и сегодня остается во многом изоляционистской страной. Средний американец плохо представляет себе, что происходит за «большой лужей»: в Париже есть Эйфелева башня, в России – Толстой. Или наоборот.
Глобалистская политика американских администраций последних 30 лет также не находила отклика в американской душе. В отличие от «Америка прежде всего» Трампа, которое как раз принималось обычными американцами с большим сочувствием. На этом фоне сегодняшний экспансионизм Трампа, его желание утвердится в Гренландии, виды на Мексику, желание стать «генеральным директором мира (Совет мира) представляется совершенным скандалом.
Как в нем одновременно умещаются изоляционизм, неприкрытый экспансионизм и желание править миром? Да он просто псих, который несет сегодня одно, завтра другое, – говорят одни. Он двуличный, – говорят другие. Он такой же американский глобалист, как и прежние, просто сменил риторику, – говорят третьи.
Попробую доказать, что экспансионизм Трампа прекрасно уживается с американским же изоляционизмом. А стало быть, может найти отклик в американской душе гораздо больший, нежели глобалистский экспансионизм Буша или Клинтонов. Иными словами, есть экспансионизм и есть экспансионизм, и это не одно и то же.
Центральным американским мифом считается миф о «Граде на холме». Это тоже, конечно, не совсем так. Ведь до того, как пуританский проповедник Коттон Мезер прибыл в Массачусетс и прочитал свою знаменитую проповедь, положив тем самым начало мифу янки, уже на американском Юге, в Вирджинии, существовала колония отнюдь не революционно-пуританская, но англиканская, и вполне лояльная королю. Революционный (либеральный) Север и консервативный Юг изначально были разными мирами, им через 150 лет еще придется столкнуться в истребительной Гражданской войне, в которой и родится новый американизм.
Пока же дела обстояли так, что революционерам-пуританам, обосновавшимся на Севере, пришлось отчаянно драться за свое выживание. И помогала им в этом их революционная идеология. Пуритане (от лат. purus – чистый) были очень своеобразными христианами, радикально «очищенными» от католической традиции. Их презрение ко всему, что не есть «мы» (Бог – англичанин), живо коррелировали с библейскими мифами о богоизбранности Израиля (Бог – еврей). И свое вдохновение они черпали в аллегориях Ветхого Завета, где Атлантика обращалась Красным морем, английская королева Мэри – египетским фараоном, берег нового континента – древней Палестиной, а сами переселенцы – Новым Израилем.
Относительно прочих людей пуритане имели взгляд, внушенный им «Доктриной предопределения» Кальвина, согласно которой, все, причисленные неисповедимым Богом к изначально и навечно отверженным, имели ценность пепла, то есть были вообще никем. Та же доктрина (положившая между пуританами и прежним христианским миром непроходимую пропасть) помогала им решать проблемы общежития и здесь, на некогда индейских землях.
Очевидно, пекоты и могикане не были ангелами. Скорее всего, они были форменными головорезами. И можно назвать это цепью печально сложившихся обстоятельств, но факт остается фактом – от обширной культуры десятков племен Массачусетса не осталось и следа. Возможно, до 70% из них унесли лихорадки оспы, частично племена перебили друг друга, участвуя в конфликтах белых на стороне англичан или французов, но огромная часть из них была просто истреблена с невероятной жестокостью.
Один из самых известных случаев – карательная экспедиция Джона Мэйсона, сжегшая 26 мая 1637 года деревню пекотов вместе с жителями (около 700 человек), среди которых преобладали женщины, дети и старики. Оставшиеся в живых были проданы в рабство в Вест-Индию. Столь бестрепетно практиковать геноцид помогало пуританским «святым» именно их сознание собственной избранности и отношение к внешним как заведомо лишенным спасения. Последнее относилось даже к католикам-ирландцам, что уж говорить о «дикарях», вопрос о наличии души у которых еще не был решен.
Консервативный, аристократичный Юг был, кажется, лишен подобных воззрений и революционно-мессианскую резню не практиковал, зато там пышно процветала работорговля.
К середине XIX века мессианизм «Города на холме» отцов-основателей оделся в респектабельные светские одежды и получил развитие в идее «явного предначертания», согласно которой Бог предопределил существование Американских Штатов от Атлантического океана до Тихого. Считают, что впервые термин прозвучал в статье демократа-южанина Джона О’Салливана в 1845 году: «У нас есть истинное право, нежели любое, которое когда-либо может быть выведено из всех этих устаревших документов международного права… Нам предопределено судьбой распространить свое владычество на весь континент, который дарован нам провидением для выполнения возложенной на нас великой миссии устанавливать свободу и федеральное самоуправление».
Такова исчерпывающая суть доктрины: международное право и прочие трюизмы старого мира не значат ничего, ибо нас ведет судьба. А судьба наша – заполнить весь континент, предназначенный нам Провидением. На языке реальной политики это означало, что Соединенным Штатам следует присоединить Техас, Калифорнию и Орегон, что и было сделано в ходе американо-мексиканской войны. Через четыре с лишним десятка лет судьба вновь постучалась в двери американской души, когда потребовалось обосновать необходимость войны с Испанией 1890 года: таково уж было «явное предначертание», а против судьбы, что называется, не попрешь.
Тот же смысл, разумеется, имела и пресловутая «доктрина Монро», провозглашенная президентом Джеймсом Монро еще в декабре 1823 года, хотя и, имея причины чисто политические, не рядилась в мессианские одежды. И не случайно, конечно, сегодня Трамп реанимирует «доктрину Монро», кладя ее в основание своих геополитических аппетитов. Заговори он в духе «явного предначертания», его бы, пожалуй, признали сумасшедшим.
Однако же еще каких-то 100 лет назад Вудро Вильсон вполне мог заявить: «… Старый Свет прямо сейчас страдает от бессмысленного отрицания принципа демократии… Демократия должна … восторжествовать. Несомненно, явное предначертание Соединенных Штатов в том, чтобы возглавить стремление к торжеству этого духа» (послание к Конгрессу 1920 г.).
Напомним, что Вильсон вел Первую мировую войну под лозунгом «сделать мир безопасным для демократии», то есть для беспрепятственного хождения доллара ФРС, чему сильно мешали империи: Германская, Российская и Австро-Венгерская. Этот ставленник банкиров, помесь Христа и Ллойд Джорджа (как назвал его Клемансо), под эгидой «явного предначертания» вбрасывал в мир принципы глобализма и глобализации. Вот так, оседлав риторику Вильсона, Америка и пронеслась над Первой и Второй мировыми войнами, чтобы уже окончательно укатать в мир, «безопасный для демократии», весь земной шар, над которым царит сегодня ничем не обеспеченный (кроме авианосного флота США) безальтернативный доллар ФРС.
И вот вопрос: изменил ли что-то во всем этом раскладе Трамп? Безусловно, риторика изменилась. Никто не говорит больше о продвижении демократии. Экспансия идет под лозунгами великой американской империи, то есть «явного предначертания» в его исходном смысле, как доктрины аристократического, англиканского Юга. Обратите, кстати, внимание и на обилие католиков в команде Трампа. Создания мира, лояльного королю (Трамп), желающего максимального расширения владений.
Имперские амбиции южан – тоже, конечно, не сахар. Однако различать эти вещи полезно – хотя бы для того, чтобы понимать, как и почему коллективному Западу пришел вдруг столь неожиданный и скоропостижный трындец. Одно дело – пуританский глобализм Клинтонов, другое – аристократический империализм Трампа. Да, внешне это довольно похоже, но все-таки не одно и то же.
Каков же вывод? Вывод следующий: трампизм не есть глобализм, трампизм есть прежде всего реванш американского Юга (первый с его эпического поражения в 1865 году). С ним миру, по-видимому, и придется иметь дело в ближайшем будущем а, может быть, и еще долго.