Спектакль Владимира Агеева показателен хотя бы тем, что выражает амплитуду мнений российских подданных об исторической фигуре Сталина сегодня, так сказать, результаты плебисцита по данному вопросу, если бы он когда-нибудь состоялся. Такой вот эклектичный, собранный из фрагментов, размытый и без авторской позиции, Сталин в «Современнике» оказывается ни тем ни сем и даже черт знает чем. Добрый старикашка, беззащитный перед силой предсмертной любви, подвяленный тиран, больной, пребывающий в грезах генералиссимус. Этого «мощного старика», по воле грузинских драматургов Петра Хотяновского и Инги Гаручавы, в последнюю неделю перед смертью занимают только два вопроса: секс и религия. «Я человек, мне весна жилы рвет», - вот монолог Сталина, достойный египетского фараона, сквозь тело которого после смерти прорастали колоски пшеницы.
В который раз убеждаешься: режиссеру Агееву в руки пьес с доморощенной мистикой не давать!
Потеря реальной почвы под ногами, неразличимая смесь реальности и видений и другие кромешные «непонятки» лишают сценическую историю каких бы то ни было внятных обоснований. На сцене – умопомешательство, бесконтрольное буйство символов и аллегорий, морфинистский глюк. Недаром в прологе к спектаклю сияющий Сталин кормит своих соратников аппетитными мухоморами.
Попробуем донести сюжет – так проще всего объяснить сценическую невнятицу. За три дня до смерти, пребывая в коматозной полудреме, Сталин якобы влюбляется в обслугу, делающую ему клистиры. Затевается обряд православного венчания, для чего Сталин добывает из памяти знания церковно-приходской школы – от епитрахили до царских корон над головами венчаемых.
Венчание должно одновременно означать искупление грехов вождя и его возвращение в лоно церкви. С помощью Лазаря Кагановича (имя сталинского соратника обретает в этой истории особый, христианский смысл) ищется православный священник, который упирается, настаивая на невозможности покаяния убийцы. С женитьбой надо поспешить – в небе раскрылись какие-то «черные дыры», которые скоро закроются. Поэтому Сталин срочно созывает учеников своих на Тайную вечерю, чтобы преломить хлебы и угоститься вином. А еще, в качестве довеска к маразму, Сталину шьют новую шинель, которая его же и задушит вместе с призраком Акакия Акакиевича Башмачкина, который является генералиссимусу по ночам. Одним словом: сидишь ты в зале и краской стыда покрываешься – неужели столько липкого, тошнотворного фарша мозг человеческий смог наворотить нам на стол?
Этот спектакль абсолютно психоаналитический, разоблачительный. У растерявшейся, дезориентированной интеллигенции сегодня нет никакой иной возможности дать Сталину как исторической фигуре сколь-нибудь внятный сценический облик, кроме такого, когда эта фигура становится «смутным пятном неизвестно чего». Парадоксально, но факт: в самой кромочке финала, словно спохватившись, Сталин Игоря Кваши все-таки напоминает зрителям, что – ах, да! – это он убивал и мучил, это он сын дьявола и Каина, это он, Вождь, еще вернется в белом кителе, харизматичный и кровожадный, в чьих жилах не льется кровь человечья. И ощущение от финала такое, что, в принципе, об этом могли бы и забыть. Нетвердость убеждений и колебания в образе Сталина привели этот спектакль к тупику. К жанру несъедобной, вязкой, застывшей каши на постном масле богохульной мистики, каши, которую лучше даже и не пытаться расхлебать.