Сергей Жуков, лидер группы «Руки вверх», поднял тему романтизации девяностых. Предложение культурного продукта – кино, сериалов (одно «Слово пацана» чего стоит, хотя сериал, строго говоря, про 1980-е), спрос на музыку тех лет или в стиле тех лет – отозвалось мощным встречным интересом. Поколение зумеров, бесконечно далекое от событий той эпохи, вдруг принялось растаскивать на мемы* истории про братков, бандитов и тюремные сюжеты. Именно оно сегодня формирует основной спрос на это ретро. Впрочем, и более старшие поколения неожиданно начали ностальгировать по временам бандитской вольницы и первичного накопления капитала.
Жуков, чей пик славы пришелся на эти годы, остерегает молодежь: мол, бандиты тогда были реальными, большинство людей просто выживало, а Россия, как и все постсоветское пространство, переживала далеко не лучшие времена. И он совершенно прав. Да и качество культурного продукта – за редкими исключениями (расцветал русский рок) – оставляло желать лучшего. Тогда что же кроется за этим спросом? Универсального ответа здесь, разумеется, нет, и одной причиной не обойтись – скорее речь о среде и почве, в которой культурный контент тридцатилетней давности вдруг снова начал зеленеть.
Во-первых, мир сильно ускорился и стал менее понятным обывателю. В новостной ленте столько событий, что девяностые позавидовали бы такому темпу. Но тогда мир был устроен проще, а происходящие события, включая криминальные разборки, МММ и корпоративные войны, напрямую отражались на нашем быте, карьере, заработках. Нам было страшно, мы прогорали, зарабатывали, поднимались, падали и снова (пусть не все) поднимались. Сейчас обилие событий вокруг в большинстве случаев остается просто информацией, оно не затрагивает основ общества: между нами и этими событиями выстроено множество информационных фильтров и других событий – мы просто не успеваем зацепиться за то, что действительно важно. Девяностые в этом смысле кажутся эпохой подлинности – времени, когда происходящее имело вес, а каждая новость била под дых, а не пролистывалась за полминуты.
Во-вторых, и это, с моей точки зрения, главное – проявился запрос на время новых возможностей. Согласно ВЦИОМ, сегодня каждый четвертый совершеннолетний россиянин продолжает жить с родителями. Объяснение лежит на поверхности: больший объем знаний и более длительное обучение задерживают выход на работу и, как следствие, сепарацию от родителей. И в то же время в мире то и дело набирают популярность движения вроде NEET (Not in Education, Employment or Training – ни учебы, ни работы, ни переподготовки), и Россия здесь не исключение. Молодежь все чаще выбирает стратегию осознанного отказа от гонки – не из-за лени, а по причине глубокого недоверия к самому обещанию, что усилия будут вознаграждены.
Дорогое жилье, красивые машины – соблазнов вокруг в разы больше, чем в девяностые, но доступнее они не стали. Когда студент или молодой специалист прикидывает, сколько лет ему придется работать, чтобы купить квартиру, он легко может впасть в апатию. Многие решают, что игра не стоит свеч, и уходят в примирение с реальностью, снижая свои потребности до минимума и отказываясь участвовать в «тараканьих бегах» к успеху. Парадокс в том, что эпоха максимального изобилия витрин рождает поколение, которое все чаще от этих витрин отворачивается, потому что не верит, что когда-нибудь сможет войти внутрь.
Дифференциация по доходам была велика и тогда, но сейчас она еще больше. Привлекательность же девяностых – и тут уже неважно, насколько она мнимая – заключается в ощущении возможностей, которые они давали. Причем возможностей в понятной системе координат: ты или бандит на «бумере» в стиле Саши Белого, или никто. На «малиновую ладу» никто размениваться не хочет. Именно эта бинарность, эта обнаженная ставка «все или ничего» сегодня выглядит почти религиозной альтернативой бесконечному скроллингу карьерных лестниц, где каждая ступенька кажется одновременно и слишком высокой, и слишком невзрачной.
При этом «золотое время» в истории российской экономики оказалось слишком коротким. С 2000 года, когда удалось выдохнуть после дефолта 1998-го, и до 2008-го, когда мир и Россию накрыл мощнейший экономический кризис, последствия которого ощущаются до сих пор. В это узкое окно многие проскочить не успели, а те, кто успел, изрядно поистратили запасы прочности. При этом нарастает ощущение риска войти в «новый застой» с его околонулевым ростом экономики, высокими процентными ставками, серьезным налогообложением и значительным количеством запретов, которые уже успел раскритиковать президент.
Романтизация девяностых – это не любовь к малиновым пиджакам и не тоска по криминальным сводкам. Это симптом: общество, особенно молодая его часть, ищет образ времени, в котором ставки были высоки, правила понятны, а социальный лифт, пусть и грубо сколоченный, действительно ездил. И пока экономика не предложит современный аналог такого лифта – пусть без бандитов, но с реальными шансами, – спрос на «Слово пацана» и трек «Крошка моя» будет только расти. Не потому, что тогда было лучше. А потому что тогда казалось, что от тебя что-то зависит.
* СМИ, включенное в реестр иностранных средств массовой информации, выполняющих функции иностранного агента