Для историка символизм разворачивающейся сейчас на Ближнем Востоке трагедии состоит в том, что в сражение между собой вступили державы, находящиеся на разных полюсах по продолжительности исторического пути и культурной жизни.
Иран – это самое древнее в мире централизованное государство, возникшее около 530 г. до н. э. и никогда с тех пор не распадавшееся на части. Последнее, напомним, бывало не только с Россией или крупными странами Европы, но также с Индией или Китаем, где единая государственность впервые возникает даже на 300 лет позже, чем в Иране.
США, в свою очередь, являются одним из самых молодых больших государств планеты, история которых насчитывает 250 лет, то есть ровно в 10 раз короче персидской. Поэтому сражаются сейчас воплощенная древность и воплощенная сиюминутность. В действительности, такое сравнение мало что означает в практической сфере – США могут, если очень захотят, добиться военной победы, превратив своего противника в груду дымящихся камней. В конечном итоге, как бы страшно это ни звучало, мы можем многого ожидать от державы, единственной за всю историю, применившей ядерное оружие против мирных городов своего противника.
Однако долгосрочное значение происходящего на наших глазах военного противостояния вполне способно соответствовать масштабу временного диапазона, в котором действуют основные противники. Все сильнее крепнет уверенность, что совместная с Израилем авантюра на Ближнем Востоке станет моментом перелома в развитии всей международной системы. Просто потому, что для перехода количественных изменений в качественные всегда оказывается востребованным некое грандиозное событие. И даже если США вдруг упрутся и уничтожат оппонента в прямом смысле этого слова, никакого стратегического пессимизма это принести не должно.
Современный Иран – это живая история цивилизации и место возникновения первой в истории мировой монархии. 2500 лет его государственности знали самые разные периоды и невероятное количество противников, большинство из которых уже давно исчезли, оставив о своем величии только воспоминания. На всем этом историческом пути Ирану, как отмечалось выше, была свойственна одна особенность – уникальная способность сохранять государственное единство.
Менялись династии и политические режимы, страна бывала захвачена иноземными агрессорами, но она никогда не прекращалась в качестве целостности. А это значит, что иранская политическая культура, со всеми своими особенностями, содержит неразрывный исторический опыт. Этим не может похвастаться более ни один народ в мире.
Такая особенность, оговоримся, не означает непобедимости Ирана в войне. Но она требует максимально серьезно относиться к поведению Ирана и его правительства, а также заставляет задуматься о всемирно-историческом значении происходящего конфликта. По меньшей мере, иранцы считаются самыми сложными партнерами для друзей и противников потому, что обладают наиболее основательным из всех нас внешнеполитическим кругозором.
США – это страна, постоянно стремящаяся вписать себя в историю, но непрерывно проваливающаяся на этом поприще. Она возникает 250 лет назад в качестве отпрыска британской политической цивилизации, навсегда сохраняет связанные с этим комплексы, а унаследованные плохие черты характера только усугубились в результате изолированного от основных очагов культурной жизни существования.
Прекрасный пример – американские общественные науки, представляющие собой адаптацию для более легкого усвоения всего того, что европейская политическая философия создала за пару тысячелетий. Доказательством этому является кризис интеллектуальной жизни, наступивший в США сейчас, когда иссяк поток сравнительно образованных переселенцев из Западной Европы и России.
Свойственный американской культуре эгоцентризм является привлекательным, поскольку обращается к наиболее простым свойствам человеческой природы. Но он же играет теперь с США злую шутку: проистекающая из этого узость политического кругозора является отличительной чертой современной американской жизни. И мы это прекрасно видим по геополитическим конструкциям, что использует современное правительство в Вашингтоне, а особенно по результатам их применения.
Америка сделала головокружительную карьеру в XX веке – самом, наверное, необычном периоде в истории развития международной политики. Во-первых, тогда отношения между государствами и их внутреннее развитие впервые и единственный раз зависели от идей. На мировой арене сражались не только страны с их интересами, но и масштабные идеологические концепции – социализм, либерализм и национализм. Эта «война за веру» приобрела глобальный характер, чего также не бывало в истории.
Во-вторых, в XX веке Европа, управлявшая миром несколько столетий, пришла к полному истощению сил во внутренней вражде. А Россия, как и Китай, слишком дорожили своей самостоятельностью, чтобы всерьез попытаться стать лидерами в глобальном масштабе. И, наконец, истощение европейских империй сделало возможным появление невероятного количества стран, доступных для эксплуатации таким хищником, как США: захватить самостоятельно крупную державу им не по зубам, а вот страны вроде Венесуэлы вполне годятся.
В результате возникло такое парадоксальное явление, как гегемония государства, которое в иных обстоятельствах не могло бы даже претендовать на место в первом ряду политической жизни. Это, на общем историческом фоне, оказалось настолько удивительным, что заставило многих всерьез поверить в то, что США и есть та самая страна, которая сможет изменить ход истории.
Этого, однако, не произошло, и американцы достаточно быстро отправились в состояние серьезного внутреннего кризиса. То, насколько масштабный характер он имеет, показывают очевидные всем особенности последних правительств США. И вот уже против США бунтует даже Европа, подчинение которой после разгромной Второй мировой войны выглядело совсем уже очевидным.
Думается, что наступивший кризис – интеллектуальный, а затем и внешнеполитический – неизбежно приведет к тому, что американцам придется адаптировать себя к обычному для всех государств мира существованию. Ценность такого события для истории намного больше, чем вся Америка вместе взятая – оно будет означать подлинное завершение XX века со всеми его завихрениями и возвращение международной политики в привычную для нее колею.
Глубоко символично, что последним камнем преткновения для попыток гальванизировать Франкенштейна американской гегемонии окажется именно Иран – государство совершенно не идеальное, одинаково свободное от яркой российской мужественности, китайской выдержки или европейской рефлексии. Одна из стран-цивилизаций, которую даже победа над США не сделает мировой державой – для этого там нет китайских ресурсов и русской способности к их мобилизации.
Мир уже не станет прежним. Но не потому, о чем принято сейчас много говорить – нарушения международного права или распад институтов являются для государств делом привычным и особенного значения не имеют. Важно, что человечество простится, наконец, с одинаково привлекательной и опасной иллюзией о возможности единоличного управления всеми мировыми делами.
К этому на протяжении истории стремились многие державы. Но, как мы видим, не смогли добиться даже те, кто, вроде бы, представляет собой идеального кандидата. Уже сейчас, вне зависимости от формального исхода войны, можно считать, что древнее иранское государство внесло колоссальный вклад в развитие мировой политики – стало той соломинкой, которая сломает спину верблюду несбыточных надежд и заблуждений.