Дмитрий Ольшанский: Почему у нас все не так плохо, как нам кажется.

– У нас нет смертной казни.

Вообще. Ни для кого. Уже двадцать лет. Это – большое дело. И этот факт трогательно контрастирует с пошлыми разговорами о том, что мы, мол, живем при новом тоталитаризме, под властью кровавой диктатуры, etc.

– У нас все меньше людей сидит в тюрьме.

В 2000 году, когда начался «кровавый режим», сидело больше миллиона, сейчас – 630 тысяч. А это не просто 40% разницы, это значит, что тюремной культуры – вроде бы неизбывно родной – становится все меньше и меньше.

– У нас однородная страна.

За вычетом этнических анклавов Россия почти мононациональное государство – у нас больше русских, чем латышей в Латвии или евреев в Израиле. И этой стране больше не грозит социальная пропасть вроде «город vs. деревня» и «буржуи vs. народ».

Кроме полупроцента самых богатых и секты свидетелей приличного человека, все остальные – кто лучше, кто хуже – но живут более-менее в одном мире, и новую гражданскую войну устраивать незачем и некому.

– У нас пожилая страна.

Об этом принято говорить как о чем-то плохом. Якобы всеобщая молодежность – упорно насаждаемая пропагандой – это что-то хорошее. На самом деле, нет ничего хуже и опаснее для общества, чем толпы агрессивных молодых мужчин, томящихся от чего-то мутно-неопределенного, где-то между безработицей, дезертирством, желанием нехорошо развлечься и скучающей сексуальностью.

От демографического взрыва погибла старая Россия, но Россия новая, пенсионная, этого избежит.

– У нас нет тирана. А мог бы быть.

Очевидно, что Путин, уже много лет обладающий сталинскими полномочиями, мог бы и разгуляться как следует, если бы хотел, – но он не хочет. Видно, что Путин – человек «скучный», и меньше всего на свете его тянет насильственно переделывать Россию и упиваться своей властью, дрессируя окружающих. Ему нравится совсем другое – международные саммиты, спорт, экзотические путешествия. И слава Богу.

– Мы уже не знаем, что такое труд.

На протяжении бесконечных столетий русские люди занимались тяжелым и принудительным физическим трудом – сначала аграрным, а потом и промышленным. Принуждали и государство, и сама жизнь – другая работа была только для абсолютного меньшинства.

И только с конца двадцатого века наконец можно вздохнуть, перестать копать канаву и заняться чем-то условно-приблизительным. Например, стать охранником и сидеть на стуле, глядя в никуда пустыми глазами. Или закончить бессмысленный «факультет пиара» и «связывать с общественностью» каких-нибудь жуликов. Но не возить тачку. Ну разве это не прекрасно?

– У нас есть европейская семья.

Можно сколько угодно слушать депутата Мизулину и разного рода «уполномоченных по правам человека» из кавказских республик, но есть очевидность: русские в двадцать первом веке – это не забитый живущими друг у друга на голове барак (общежитие, изба) с азиатскими представлениями вроде «забеременела – шлюха» или «десять родили – пять умерло, бывает», а мама, папа и один, ну, максимум два ребенка в более-менее человеческой квартире. Или мама и ребенок. Или мама, бабушка и ребенок.

В любом случае, это свободное пространство – и физически, и морально. И это пространство, в котором все более ценной становится жизнь – это видно хотя бы по тому, что служба в армии, которая в прежнем СССР длилась три года, а потом два, теперь сокращена до одного года – и нынешние военные упражнения происходят уже без призывников. Никто больше не хочет ссориться с матерями.

– Наше начальство медленно цивилизуется.

После страшного социального обвала 1917 и 1929 годов нами правили люди малограмотные – они с трудом умели связно говорить, писать и читать, и их единственным карьерным достоинством было звериное чутье. Еще в девяностые годы количество колхозных дегенератов среди начальников зашкаливало.

Нынешнее правящее поколение – первое городское. Уже нормально, что человек, занимающий высокую должность, может свободно говорить на другом языке или прочесть и понять длинный текст (не ориентируйтесь, не ориентируйтесь на Англию и Францию, это пустое, это чужая история, ориентируйтесь на деколонизацию ЮАР и Зимбабве, вот это нам намного ближе). И есть шанс, что в двадцатые-тридцатые годы разницы между средним молодым чиновником здесь и в Европе почти не будет.

В отличие от крепостных крестьян, которых освободили без земли, и они долго еще должны были платить за нее, советских людей освободили с приватизированными квартирами и дачами. Эта скромная (а иногда и не очень) собственность была первым кирпичом новой жизни, и пока был только он, этот кирпич, все человеческое в России так и заканчивалось за забором или закрытой дверью.

Но теперь с каждым годом все больше и больше обнаруживается людей, которые хотят бороться за что-то общее. Памятник, парк, чье-то вызволение из зиндана, сбор денег кому-то в помощь. Понятно, что все это пока что не имеет отношения к политике, а когда имеет – жулики вроде Навального или Ходорковского пытаются как-нибудь прислониться. Но процесс идет.

– У нас есть выбор.

А это самое главное. Дело в том, что и в Российской империи, и в Советском Союзе человек был как бы «заранее распределен» – сословиями и религиями, планами и анкетами, и ему стоило больших трудов переломить, пережать это распределение и выстроить свою жизнь так, как он хочет. Теперь не то. Последние лет тридцать – впервые в русской истории – мы можем делать то, что хотим.

Уйти в лес, уйти в монахи, эмигрировать, хвалить Путина, проклинать Путина, жить одному, вдвоем, втроем, коммуной, сектой, пахать, писать колонки, держать бензоколонки, разыгрывать Бородинское сражение, зарабатывать миллионы, жить на пенсию родителей и смотреть телевизор, выбросить телевизор, читать Льва Толстого или роман «Попаданцы атакуют», не читать ничего.

И единственный ограничитель теперь – это только вечные проблемы жизни на свете: бедность и старость, трусость и тупость, любовь и безразличие, тоска и смерть.

Нет, я не говорю, что у нас все хорошо.

Но – не так уж плохо.

Источник: Блог Дмитрия Ольшанского