Я не готов утверждать, как это с легкостью делают многие, что России предстоит утвердиться в качестве мирового нравственного водителя на том основании, что мы, дескать, сохранили в своей душе Бога, а западный мир старательно затирает последние Его следы на пространстве сконструированной Им реальности.

На самом деле, и у нас не все так хорошо, и у них не все так плохо.

С моралью на Западе дела обстоят не столь катастрофически, как нам иногда кажется

Несомненно, роль православия в России неуклонно растет, однако говорить, что мы стали религиозным народом, мне кажется, пока все еще больших оснований нет.

На смену унылому атеизму советской эпохи пришла не культура веры, наследующая предреволюционную религиозность, а только пробуждающийся с каждым годом все более интерес к потустороннему, которое многие совсем не в христианской традиции воспринимают как параллельное магическое пространство, из которого можно зачерпнуть немного волшебства.

Сколько человек из ныне заглядывающих по большим праздникам в храмы взяло на себя труд прочитать хотя бы Евангелие, я уж не стану говорить о Ветхом Завете. Не думаю, что число ознакомившихся является очень значительным.

Вместе с тем, когда мы анафемствуем Запад, предрекая ему скорую погибель, то не все выдвигаемые в его адрес обвинения кажутся обоснованными.

Давайте возьмем хотя бы западное кино как феномен, отражающий состояние массового сознания.

За редким исключением и голливудские фильмы, и фильмы европейских стран держатся за традиционные ценности: семья, любовь, дружба, взаимопомощь, сострадание к ближнему. Чем не христианское миропонимание?

При этом производители кинопродукции действуют в соответствии с изучаемыми ими предпочтениями массового зрителя – им нужен кассовый успех, и они просто не могут игнорировать вкусы аудитории или действовать им вопреки.

Из этого можно сделать простой вывод – с общественной моралью на Западе дела обстоят не столь катастрофически, как нам иногда кажется.

Иное дело – политические элиты западного мира, взявшие в 70–80-е годы прошлого века власть в свои руки.

Именно они стали с бешеной энергией разгонять либеральный тренд в общественном сознании, внедряя в него идеи толерантности, борьбы за права различных сексуальных и иных меньшинств, ювенальной юстиции, гендерного равноправия и прочей либеральной чепухи.

Мы и сами, кстати, в значительной степени в 1990-е годы не устояли перед обаянием этого многоцветного, казавшегося безудержно свободным, устроенным так, чтобы обеспечить человеку максимальный комфорт, образом западной культуры, на которую изо всех сил хотели равняться.

Думаю, что и западный обыватель впал в подобный соблазн, когда только-только столкнулся с проповедниками защиты прав тех, кто имеет те или иные отклонения от усредненной человеческой нормы.

Ведь на первый взгляд кажется, что это очень гуманная идея – протянуть руку гонимым, обеспечить им легализацию на законодательном уровне, помочь встроиться в общество, которое прежде считало их изгоями.

Однако либеральные элиты, набрав инерцию, перемахнули через границу, на которой вроде бы должны были остановиться.

Довольно быстро выяснилось, что речь идет не о равноправии, а о преобладающих правах меньшинств и альтернативных субкультур, которым фактически было предоставлено право переписывать правила общественной жизни и формировать новый, искаженный морально-нравственный климат.

Есть основания полагать, что этот глобальный эксперимент потерпел неудачу. Брекзит, избрание Трампа, популярность правых политиков в Европе – все это приметы провала засилья либеральной идеи в западной общественной культуре.

В случае с Россией все было гораздо страшнее и проще. У нас просто не было такого гигантского пространства для маневров и проведения разнообразных опытов.

Либеральные реформы очень быстро разорили и развалили страну, спровоцировали разгул бандитизма и колоссальную коррупцию. Российское общество в ужасе отшатнулось от Запада, возвращая себя в лоно традиции.

В силу крайне ограниченных материальных ресурсов и преград в виде законодательных противовесов, которыми снабжена западная цивилизация, мы прошли той дорогой, по которой сейчас плетется западный мир, почти бегом, преодолев за какое-нибудь десятилетие пространство грандиозного либерального соблазна.

Все же оригинал доктрины и сам по себе гораздо мягче, и гораздо мягче действует в своей органичной среде.

Таким образом, я готов предположить, что нам, скорее всего, просто предстоит встретиться где-то на дороге, как встретились в апреле 1945 года на Эльбе советские и американские войска. При этом наши проблемы, связанные с низким уровнем жизни, недообустроенностью социального и общественного быта, останутся с нами, а их проблемы останутся с ними.

Либеральные элиты Запада, хотя и сдают свои позиции, но все равно они еще долго будут считать себя законодателями моды и пользоваться значительным влиянием. Наше единственное преимущество в том, что российский либеральный лагерь съеживается год от года все более. Общество сознательно выталкивает его на самую периферию политической жизни.

Но мы обязательно встретимся и наконец договоримся о том, что «хорошо» и «плохо» у нас – почти одни и те же. Правда, когда это произойдет, никому не известно.