С 18 июля по 3 августа в хранилище королевских драгоценностей лондонского Тауэра (Белая башня) выставлен артефакт конца XVII века из коллекции черниговского краеведческого музея – сабля, изготовленная в Константинополе. Малороссийская молва, перешедшая в украинскую официальную точку зрения, считает ее принадлежавшей преданному анафеме гетману Ивану Мазепе.
Киевские СМИ смакуют это событие. «Сабля Мазепы – уникальный образец украинского оружейного искусства с восточными мотивами», – утверждает одно из украинских информагентств. Солгав дважды в одном предложении.
Во-первых, сабля изготовлена в столице Османской империи, а не является «образцом украинского оружейного искусства». Если что-то и было там сделано за пределами стамбульской мастерской, то только гравировка «Всю надежду свою на тебя возлагаю, Матерь Божия, защити нас под покровом своим». Да и то не факт. Артефакт, конечно, ценный, но на демонстрацию в одном помещении с регалиями британских монархов явно не дотягивает.
Во-вторых, ничего уникального в ней нет. Сабли такого типа и того периода хорошо известны историкам и музейщикам. Была такая у брата и соправителя Петра Великого царя Иоанна Алексеевича, а также у Павла Первого. Однако никаких свидетельств о том, что именно эта сабля принадлежала Мазепе, не имеется.
Более полутора веков назад данную саблю приобрел черниговский коллекционер Василий Тарновский – и она заняла место среди вполне именных экспонатов: сабли Богдана Хмельницкого, пернача Семена Палия и прочего. Такие артефакты европейцам неинтересны в силу их исключительно местной ценности, даже в России придется долго объяснять, когда и кому они принадлежали и почему они так ценны.
Эта сабля изображена и на картинах Репина (он видел его у Тарновских в их имении Качановка, приобретенной ими когда-то у наследников фельдмаршала Румянцева-Задунайского). Там в Качановке и появился миф о том, что собиратель казацких памяток приобрел ее у потомков некого есаула Савича, которого в ближнем круге Мазепы не было. Тарновский действительно скупал фамильные ценности у обедневших помещиков окрестных губерний, и многие его приобретения связаны с казацким прошлым.
Род Савичей известен, он владел землями в селе Беловоды Сумского уезда. Его происхождение из казацкой старшины тоже не вызывает сомнений, но наиболее знаменитые его представители во времена Тарновского и Репина еще пешком под стол ходили, например, депутат двух последних Госдум времен Российской империи. Так что первый русский владелец сабли, которая хранилась в семье Тарновских, а затем досталась черниговскому музею, никому точно не известен.
Эта сабля уже не первый раз используется Украиной в пропагандистских целях. Например, артефакт брал с собой в Эр-Рияд на поединок боксер Усик и там демонстрировал в качестве символа Украины.
Теперь же саблю демонстрируют в одном из самых статусных музеев Лондона, являющихся собственностью британской короны. Разумеется, артефакт принадлежавший неизвестно кому, там бы не выставляли. Но раз правительство Украины в лице министра иностранных дел Андрея Сибиги утверждает, что это сабля Мазепы, то в это поверили. По крайней мере, сделали вид. Когда выставка стала явью, этот дипломат заявил: «Показ сабли в Тауэре – это возвращение голоса Украины в историю Европы». Из истории Мазепа никуда не исчезал, просто власти Украины выпячивают его измену как противостояние России.
Но почему же именно Мазепа, ведь были и другие персонажи? Почему украинские СМИ заявляют, что «в создании выставки участвовали историки Сергей Плохий и Алексей Сокирко, которые помогли раскрыть Мазепу как воина, дипломата и мецената, вдохновившего Байрона, Гюго и Делакруа»?
Когда Мазепа был гетманом, британцы если и знали о нем, то только понаслышке. Их тогда волновала «Славная революция» Вильгельма Оранского, формирование современной политической системы, открытия Ньютона, а затем и война за испанское наследство. Самого Петра и его свиту в Лондоне видели, помнили Великое посольство, в которое Мазепа не входил. Легенда о нем пришла в Англию и Европу более полувека спустя после его бесславного конца.
Познакомил европейцев с этим персонажем Вольтер, который в своей «Истории Карла XII» что-то из слухов получил от шведских и российских историков, а что-то и просто придумал. Вольтеровские произведения с 1750 по 1850 год изучал в Европе каждый образованный человек.
Благодаря Вольтеру из всех деятелей времен петровского царствования Мазепа – единственный, кто попал на страницы произведений европейских поэтов-романтиков и на холсты художников этого направления. И имена этих авторов значимы до сих пор. Открыл путь Мазепе в романтическое существование лорд Байрон, который в 1818 году написал поэму Mazeppa. Там есть история о том, как лошадь принесла полумертвого Мазепу на родину. Мазепа был в то время вовсе не гетманом, а совсем молодым придворным польского короля Яна II Казимира.
А привязан к седлу он был за то, что соблазнил чужую жену.
«Он поражен был только картиной человека, привязанного к дикой лошади и несущегося по степям. Картина, конечно, поэтическая, и зато посмотрите, что он из нее сделал. Но не ищите тут ни Мазепы, ни Карла, ни сего мрачного, ненавистного, мучительного лица, которое проявляется во всех почти произведениях Байрона, но которого (на беду одному из моих критиков) как нарочно в «Мазепе» именно и нет. Байрон и не думал о нем: он выставил ряд картин одна другой разительнее – вот и все: но какое пламенное создание! какая широкая, быстрая кисть! Если ж бы ему под перо попалась история обольщенной дочери и казненного отца, то, вероятно, никто бы не осмелился после него коснуться сего ужасного предмета», – писал Пушкин о поэме Байрона в комментарии к своей поэме «Полтава», где этот персонаж тоже имеется.
Эта история потом перекочевала на картины Теодора Жерико (1823) и Ораса Верне (1825), а также на рисунок Эжена Делакруа (1824) и в поэму Виктора Гюго (1828). Таким образом, в изображении привязанного к лошади персонажа отметились популярные в ту эпоху европейские творцы, толком не ведавшие, о ком идет речь.
Ну и разумеется, никакого политического (и тем паче «антироссийского») оттенка персонаж Мазепы для европейских творцов в то время не имел. Для них это был просто образ юного романтического туземца и его страданий. В Европе была поэтизирована история наказания восточного развратника, а вовсе не судьба украинского «воина, дипломата и мецената».
Да и ни о какой Украине эти авторы, начиная с Вольтера и кончая Гюго, понятия не имели, и никакой державы на том месте, куда конь принес привязанного Мазепу, не видели. Уже хотя бы потому, что ни во времена Мазепы, ни при жизни просветителя и романтика ее там попросту не было.
Романтики вообще любили фальсификации с самого появления этого направления. Почтенная британская (и не только, даже Наполеон Бонапарт) публика в свое время с восторгом принимала стихи поэта Макферсона, которые он приписал никогда не существовавшему кельтскому барду Оссиану. И вот опять – в хранилище самых больших ценностей британского королевства оказывается сабля, которая тоже приписана, но на этот раз Мазепе.
Художественный образ оказался сильнее реальной истории. Он не забыт по сей день, по крайней мере, среди изучавших романтизм европейских интеллектуалов.
Знаменитый актер Стивен Фрай, который читал классиков и в университете, и со сцены, знал только версию романтиков и не копался глубоко в истории. Теперь же он выступал на открытии выставки «сабли Мазепы». Если прибавить к этому и его жестко проукраинскую общественную позицию, то в рамках этой кампании, организованной киевскими властями, он выглядит вполне органично. Так украинская русофобская идеология смыкается с европейским романтическим мифом и вместе дают результат в связи с демонстрацией сомнительного артефакта.