«Хорошо сидим» – это кратчайшая формула русского блаженства. Не то чтобы русский всю свою жизнь стремился свести к застолью. Вовсе нет – на свете у него много других дел, радостей и забот. Но именно в застолье случается у него то прекрасное мгновение очарованности жизнью, которое ему хотелось бы остановить. Когда он чувствует, что это мгновение наступило, он говорит: «Хорошо сидим!»
Это чисто русское или как минимум преимущественно русское явление. Другие народы иначе смотрят на собрания людей с целью пообщаться, выпить и закусить, иначе их организуют и видят в них иной смысл.
Скажем, американское «пати» или «барбекю» устраивает семья, желающая показать, что у нее все хорошо, окей, все как у всех. От приглашенных гостей требуется продемонстрировать то же самое. Это собрание не людей, а статусов или функций. Его участники не раскрывают душу, это было бы неприлично.
Здесь присматриваются: вот этого молодого человека можно было бы взять в дело, а на этой девушке неплохо бы женить нашего оболтуса. Здесь устанавливают горизонтальные связи, поэтому вечеринка проходит на ногах, а не за столом, и люди постоянно, как шахматные фигуры, перемещаются туда-сюда по горизонтали, образуя разные комбинации.
У нас в России похожие вечеринки тоже случаются, и они бывают довольно полезны в практическом плане; как любит говорить музыкант Петр Лундстрем, «развивайте горизонтальные связи». Но это все же не то, что делает русского человека особенно счастливым.
Немецкий пивной кутеж, «октоберфест» – это тоже не наше. Это ближе к европейскому карнавалу, когда верх и низ на короткое время меняются местами. Такие застолья необходимы бюргерам, в обычные дни затянутым в корсет упорядоченной жизненной рутины, чтобы спустить внутреннее напряжение, высвободить животное начало. Отсюда грубый физиологизм подобных празднеств, который кажется нам и омерзительным, и по-детсадовски смешным.
Однако же и к нам перекочевало нечто подобное, получив название «корпоратива». Корпоратив – это когда на один вечер скучные клерки снимают галстуки, тучные дамы из бухгалтерии отплясывают под «Шальную императрицу», у строгих начальниц в глазах загораются огоньки флирта, а наутро всем становится стыдно. Но разве то, за что стыдно, можно назвать блаженством?
Стоит вспомнить и про кавказское застолье. Тут суть игры понятна: хозяин должен показать свою щедрость, а гостям полагается отблагодарить его своим красноречием. В этой традиции люди общаются тостами. Знаменитый кавказский тост должен быть красивым, мудрым и торжественным, но это монолог, а не беседа. Тосту недостает интимности, он ритуален и риторичен, он обращен к хозяину и ко всем присутствующим, но, может быть, также и к предкам, к небу, к судьбе, к Богу. Развитием тоста можно считать речь философа, поэтому, возможно, самое совершенное кавказское застолье показано в «Пире» Платона.
Не всем нравится слово «собутыльник», веет от него карикатурами из советского «Крокодила», на которых были небритые дяди с синими носами и в майках-алкоголичках. Но я бы хотел очистить это слово от сомнительного налета, ведь я имею в виду прежде всего собеседника за бутылкой. А в бутылке может быть что угодно, вместо нее даже можно вообразить самовар, поскольку чай на Руси – самый общий прообраз напитка, и в этом смысле он главнее водки.
Мы собираемся вместе не чтобы опьяниться, а чтобы раскрыть душу, а уж какое средство мы используем для этого, – вопрос второстепенный. Часто и в самом деле помогает бутылка, хотя перебор здесь не нужен, негоже превращать беседу по душам в обмен пьяными откровениями, которые на самом деле всегда лукавы.
Мы собираемся вместе, чтобы предстать друг перед другом такими, какие мы есть на самом деле, отбросив статусы и репутации, не пытаясь казаться успешнее или умнее и даже не особо стараясь блистать красноречием: русский симпосий – это вам не митинг и не презентация. Для того чтобы мериться достоинствами или достижениями, существуют другие контексты. Считай, вся прочая жизнь для этого.
Тут важный момент. Мы хорошо сидим в месте, которое воспринимается как отделенное от остального мира. Это может быть баня, в которой, как говорится, все равны. Это может быть излюбленная забегаловка, секретная щель в пространстве, где забываешь о мире за окном и время течет иначе. Это может быть чья-то гостеприимная квартира. Иногда помогает ситуация, в которой мы внезапно оказываемся: мне случалось хорошо сидеть с товарищами в зале ожидания аэропорта во время долгой задержки рейса. А если встречаешь русского на чужбине, то как ему не обрадоваться, как с ним не посидеть?
И все же собутыльник больше, чем просто собеседник. Просто собеседник может быть умен, интересен, но общение с ним не перетекает в соприсутствие, это всего лишь обмен информацией. А собутыльник может быть литератором, ученым или обычным человеком, может быть одноклассником, которого ты знаешь сорок лет, или только что встреченным вагонным попутчиком, но тебе с ним легко. Вы можете говорить о женщинах или о машинах, о суфизме или о буддизме, о дальних странах или об общих знакомых, но есть что-то большее, что стоит за словами. Наконец, вы можете просто помолчать, взять паузу в разговоре, после которой самое время произнести: «Хорошо сидим!»
У меня в жизни было несколько идеальных собутыльников, которых я вспоминаю с благодарностью. К сожалению, с ними приходится расставаться. С кем-то нас разводит ход русской истории, кто-то уходит из этого мира. Последним из ушедших был поэт (и колумнист «Взгляда») Андрей Полонский, с которым мы сиживали в самых разных точках планеты – в Архангельске и Новосибирске, Анкаре и Аддис-Абебе, Дар-эс-Саламе и Санкт-Петербурге.
Русский симпосий аскетичен по своему внутреннему смыслу, стол необязательно должен ломиться от яств. Ценно ведь не угощение, а то, что остается и запоминается: мимолетное чувство подлинности человеческой души.