С началом теплого сезона в жизнь обитателей крупных городов России прямо или косвенно входит дача. У многих семей есть собственная дача, кто-то дачу снимает, предпочтя скромный загородный отдых дорогим и порой небезопасным морским курортам. Если вы сами не планируете проводить лето на даче, то скучающие приятели-дачники непременно пригласят вас посетить их, как минимум для того, чтобы продемонстрировать самое наглядное преимущество дачной жизни – возможность приготовить шашлыки и насладиться ими на свежем воздухе.
Но даже если все вышесказанное не про вас, дачная лихорадка все равно может вас коснуться – например, планируя автомобильную поездку из Москвы в другой город, вы постараетесь рассчитать время так, чтобы на обратном пути не попасть в пробку, создаваемую в воскресенье вечером дачниками, стремящимися вернуться в свои городские квартиры.
Дача – особое явление русской жизни, не имеющее аналогов в других странах мира. Следовательно, культура дачи и мироощущение дачника – важная часть нашей национальной идентичности.
Классической эпохой дачной жизни стал для нас XX век, но понятие дачи появилось в России еще при Петре Великом. Уже в 1803 году Николай Карамзин отмечает, что с наступлением лета москвичи массово устремляются в загородные жилища. Но в то время дача была уделом аристократов и чиновников. Однако с развитием капитализма разночинский период наступает не только в русской литературе, но и в дачном движении. О демократизации дачной жизни пишет в 1859 году поэт Владимир Бенедиктов, предвосхищая поэтику Александра Кушнера:
«Уж май. Весь Петербург сбирается на дачу.
Все едут: я один смотрю и горько плачу...
Уж пусть бы, думаю, богатство лишь одно
На дачу ехало! Ему уж суждено
Все блага пить! так нет; — туда ж несет и бедность
Свою лохмотьями обвернутую бледность...»
Развитие железных дорог вовлекало в дачную жизнь все больше людей самого разного достатка. Нарезка земель на дачные участки и строительство деревянных домиков для сдачи в аренду сделались популярным бизнесом пригородных землевладельцев. Так, ныне престижный дачный поселок Кратово был основан князем А. Прозоровским-Голицыным, а Перловка – чаеторговцем В. Перловым.
Под дачные участки предлагал вырубить вишневый сад чеховский персонаж Лопахин, и хотя в пьесе эта перспектива служит символом наступающей пошлости, сам Антон Павлович относился к дачной жизни с нежностью, хотя и не без иронии. Дача для него – это место, где можно расслабиться, расстегнуть лишнюю пуговицу, размечтаться на досуге, вообразить, что в жизни еще возможны приятные повороты.
При этом дачные радости и соблазны мимолетны, а дачный флирт так же обречен, как и курортный роман. Но ведь это же и прекрасно – в этом, как сказали бы обожающие Чехова японцы, есть «печальное очарование вещей». В феномене дачи присутствовала иллюзия, игра с социальной реальностью: здесь горожанин мог почувствовать себя кем-то вроде помещика. Эта иллюзия откликнулась, между прочим, в конце 1980-х годов, когда люди, посмотрев сериал «Рабыня Изаура», стали свои шесть соток гордо называть «фазендами».
Удивительно, что при советской власти дачная традиция не только не прекратилась, но и развернулась в нечто по-настоящему всенародное.
С одной стороны, новой элите нужны были свои привилегии. Появились «генеральские дачи» с просторными лесными участками. Такие дачи давались не только генералам, ведь и советскому академику нужны были комфортные условия для работы, и советскому писателю. В 1933 году Совнарком решил построить для литераторов специальный дачный поселок Переделкино. В нем поселились десятки писательских семей, вокруг этих дач разворачивалось множество интриг, но все это, наверное, нужно было только для того, чтобы у феномена дачи появился свой великий поэт – Борис Пастернак.
С другой же стороны, в послевоенное время советская власть рассматривала раздачу земельных участков гражданам как способ помочь людям прокормить самих себя. Это был радикальный поворот в развитии дачной темы. Так появились садовые и огородные товарищества. Так возникли пресловутые «шесть соток».
В результате урбанизация получила свое противотечение. Примерно в то же время в Европе и Америке начался процесс субурбанизации – переселения городских жителей в пригороды. У нас вышло иначе: масса людей, многие из которых толком еще не укоренились в городе, получила возможность частично вернуться к земле, оставаясь горожанами.
Казалось бы, то еще удовольствие – горбатиться на грядках в собственные выходные. Но люди эту возможность ценили, и дача заняла свое бесспорное место в советской формуле успеха: «квартира, машина, дача». Все-таки идея своей земли всегда притягательна.
Деревянная дача, пахнущая ветхостью, была символом старинной жизни. Сюда свозили старую мебель, чтобы освободить место для новых гарнитуров. Сюда ссылали стариков, чтобы не мешали молодым. А затем на даче оказывались и дети, потому что молодым надо было от них отдохнуть. Поэтому для миллионов людей постижение окружающего мира, знакомство с родной страной начиналось именно с дачи.
Я тоже вырос на даче, и три четверти моих детских впечатлений именно оттуда. То, что мы снимали в Малаховке, было чуть побогаче «шести соток»: кроме грядок с огурцами и помидорами, на участке хватало места для вишен и яблонь. А неподалеку были настоящие «генеральские дачи»; в тех дачах у меня была пара приятелей, иногда мы пробирались на участок, засаженный высокими соснами, и собирали грибы.
В новые времена мир подмосковных дач сильно изменился. Помимо «стародачных» мест и демократичных СНТ, появились гроздья элитных коттеджных поселков, спрятанных за шлагбаумами. Обычным делом стал кирпичный загородный дом, пригодный к проживанию круглый год. В принципе, мы созрели для настоящей субурбанизации, которая необходима, чтобы разгрузить мегаполисы. Но вряд ли в обозримом будущем исчезнет фигура дачника – человека, который в летние месяцы курсирует между городом и деревней, чтобы осенью вернуться к нормальной жизни с зудом от комариных укусов и неликвидным грузом кабачков.