Термин «третья мировая война» давно обосновался в повседневном обороте. Одни уверены в неизбежности такой войны, другие торопятся объявить о ее начале по случаю любого масштабного применения силы в международных отношениях, третьи убеждены в том, что она уже идет, просто мы не заметили момента, когда она началась.
В принципе, все эти люди по-своему правы, ведь двум предыдущим мировым войнам предшествовали периоды усиления локальных и региональных вооруженных столкновений. Ретроспективный взгляд историка, возможно, определит условную дату начала горячей фазы нового глобального конфликта, однако то, что он назревает, представляется бесспорным фактом.
У каждого глобального конфликта есть свои особенности. Так, Первая мировая война была войной огромных людских масс, но ее цели, по сути, ограничивались империалистическими захватами. Конечно, каждая из сторон объявляла противника исчадием ада, но при этом германская картина мира мало отличалась от российской или французской.
Вторая мировая вовлекла в свою воронку еще больше людей, но это уже было столкновение не только массовых армий, но и картин мира, различие между которыми было столь радикальным, что война велась за выживание целых народов, которым в случае поражения грозила гибель: либо мы, либо они. Конфликты такого рода сегодня часто называют экзистенциальными. Мне не очень нравится это слово. Оно подразумевает ложную отсылку к философии экзистенциализма и вошло в наш язык вместе с политико-дипломатической словесной шелухой наподобие «имплементировать» или «эвентуально». Но за неимением лучшего слова приходится использовать это.
Так вот, те конфликты и линии разлома, которые неумолимо сливаются в единое глобальное противостояние, все больше осознаются как экзистенциальные, не сводящиеся к банальным объяснениям всезнающих экспертов: всякая война, мол, идет за землю, воду, нефть и т. п. Если бы все было так просто.
Даже у Дональда Трампа, который сам любит бравировать корыстными мотивами своей политики, манипулируя пошлинами, присваивая чужую нефть и откровенно спекулируя на бирже, проскальзывают апокалиптические нотки, характерные для «священной войны». То он грозит обрушить «ад» на противника, то обещает уничтожить за одну ночь целую цивилизацию. В то же время его министр обороны Пит Хегсет говорит о войне «во имя Христа». Эта тенденция к поиску мистических и религиозных мотивов для борьбы с оппонентами, вероятно, будет только усиливаться по всем линиям раздела. Прагматика уступает место апокалиптике.
Иран, на который напали США, этот экзистенциальный вызов с готовностью принимает. В шиитской разновидности ислама вообще силен эсхатологический элемент, так что философия истории для исламского Ирана сводится к ожиданию последней битвы между добром и злом, между правоверными и неверными.
Третий участник этой войны, Израиль, сделал экзистенциальный конфликт основой своего существования. Внешний враг для этого государства вписан в формулу его идентичности, и на сегодняшний день олицетворением этого врага стал именно Иран. А в связи с подозрениями относительно того, что израильский хвост в данном случае виляет американской собакой, в последнее время активно говорят о некой секте «христианских сионистов», которая окопалась в американской элите. Если эти разговоры справедливы, то это сильно расширяет базу для экзистенциального конфликта на Ближнем Востоке.
Но ведь мы с вами знаем еще одно государство, которое вписало врага в формулу своей идентичности. Это Украина, в государственной идее которой нет ничего, кроме желания быть анти-Россией и по возможности уничтожить Россию. Поэтому и в России со временем возобладала мысль, что нашей стране не видать покоя, пока существует украинское государство в нынешнем виде. Результат – непримиримый экзистенциальный конфликт.
Однако абсолютный враг, антагонист, нужен был и Европейскому союзу, чтобы жестко отстраивать свою рыхлую конфедерацию. Подключение к российско-украинскому конфликту дало ей такого врага, заодно возродив линии раздела, унаследованные от прошлых веков. Но посмотрите, что произошло дальше: Европа, сплотившись под флагом русофобии, стала отплывать и от США, причем этот новый тектонический разлом расширяется у нас на глазах. Запад как цивилизационное явление вновь перестает быть единым, и окно для его фрагментации открыто.
Наконец, впереди схватка, которую ждут все: между США и КНР. На кону – титул первой державы мира, а для Америки потеря этого титула вполне может стать приговором. Поэтому здесь тоже борьба идет по принципу «должен остаться только один».
Наметившийся глобальный конфликт, возможно, не станет войной человеческих масс, подобно двум предыдущим мировым войнам. По крайней мере, хотелось бы в это верить. Но он в еще большей степени станет войной картин мира, войной смыслов. В итоге он должен ответить на вопросы: по каким принципам будет жить человек? Чем будет заполнен его мозг? Чем он будет оправдывать свою жизнь? Какое место будет ему отведено в мире, перенасыщенном технологиями?
Несмотря на то что инстинкт подсказывает человеку стремление уклониться от такого конфликта, эти вопросы будут заданы каждому, поскольку полем битвы является наше сознание.
Избежать экзистенциального кризиса, в основе которого лежат глубинные факторы, невозможно. Мы должны пройти его сами, никто не сделает этого за нас. Когда время обещает нам, по словам Уинстона Черчилля, «кровь, тяжелый труд, слезы и пот», и от государства, и от отдельного человека требуются терпение, усердие, бдительность и самоконтроль.
Но и этого мало. Мы увидим «новое небо и новую землю» за горизонтом конфликта не раньше, чем изменимся сами. Выйти из этого испытания и вернуться к прежней жизни ради прежних смыслов невозможно. Будущее не гарантировано никому, впереди нас ждет неопределенность, но это не повод впадать в оцепенение и складывать руки.