Первая в истории Российской империи Государственная дума «стоит в памяти как милая мечта юности – чистая, светлая, прекрасная». Так вспоминал о выборах 1906 года один из депутатов. Иронии в этих словах куда больше, чем романтики. В 2026 году мы отмечаем 120-летний юбилей русского парламентаризма.
В начале 20 века, когда вопрос о создании парламента в России был наконец поднят, фраза «Долой самодержавие!» обрела статус едва ли не народной поговорки. Гимназисты, студенты, вся столичная интеллигенция требовали свободы, причем немедленной. Свобода, впрочем, представлялась чисто теоретически по западным образцам и прежде всего исключала наличную в России форму власти – самодержавие.
У самодержавия и впрямь было множество недостатков. Но у него было одно важнейшее достоинство. Вовсе не городская интеллигенция, а именно власть доподлинно знала, как, собственно, обустроена внутренняя русская жизнь. Не теоретически, а практически. Пока в столичных гостиных гордые интеллигенты обсуждали опыт Америки, Англии, Франции, с виду неказистая и всеми ругаемая власть занималась скучными делами – формированием бюджета, поддержкой экономики, армии и прочего сложнейшего государственного хозяйства.
Русская «свобода» между тем вылилась в массовый террор. Только в первые месяцы 1906 года жертвами террористов в стране стали около 700 человек убитых и раненых. Как потом скажет Пётр Столыпин, Россия находится в эпицентре девятибалльного шторма, какого русская история до сих пор не знала. Однако все попытки власти сохранить порядок воспринимались обществом как еще одно проявление «тирании». Террористов и убийц общество считало героями, а их судей – преступниками.
Первый русский парламент должен был восстановить разрушенное доверие между властью и обществом. Идея была хорошая, но в той ситуации трудно исполнимая.
Выборы, назначенные на 26 марта 1906 года, не были ни прямыми, ни всеобщими, ни равными. И тем не менее это был первый случай, когда население так или иначе могло принять участие в управлении страной.
В день выборов в столицах царило бурное оживление. «Утро русской свободы!» – кричали газетчики. Однако на выборных участках, где граждане должны были решать судьбу страны, высокий пафос исторического момента ощущался странно. «Вся эта обстановка напоминает отнюдь не всенародное святое дело, а какое-то громадное торжище, какую-то ярмарку, где торговцы на разные лады выкрикивают свой товар, расхваливают его всячески, стараются заманить покупателя только к себе и отвлечь от соседей», – вспоминал консерватор Борис Назаревский. – «Это базар, и невольно приходишь к заключению, что здесь кто-то кого-то хочет обмануть».
«Во глубине России» выборы и вовсе восприняли как некое народное наказание, как что-то вроде нового налога, куда более тяжелого, чем все прежние. «За эти дни у меня в гостях перебывали все цензовые выборщики: лавочники, владельцы ветряных мельниц, кирпичных заводов, кожевник, овчинник», – вспоминал депутат от Войска Донского Крюков. – «Приходили за советом: нельзя ли как уклониться от исполнения высокого гражданского долга? Очень уж труден путь до окружной станицы: через две реки переправляться надо, а переправы у нас – не дай Господи! К тому же и время рабочее, каждый час дорог».
Тогдашний премьер-министр Сергей Витте в канун выборов опасался, что «в крестьянской стране, где большинство населения не искушено в политическом искусстве, свободные и прямые выборы приведут к победе безответственных демагогов, и в законодательном органе будут заседать по преимуществу адвокаты». Именно так и получилось.
В итоге в Думу «от земли» проходили весьма странные личности, вполне оправдывавшие страх Витте. А голос крестьянства, которое тогда составляло 77% населения России, вообще не был слышен.
Когда ажиотаж прошел и выборы все-таки состоялись, стало ясно, что Россия, пройдя через это мучительное испытание, в общем и целом поступила правильно. Инстинкт самосохранения народ не подвел. Из почти 500 депутатов большинство составляли конституционные демократы. Кадеты среди разгула левых и правых экстремистов казались самыми разумными. Они отрицали полное обобществление средств производства, стояли за конституционную монархию и требовали государственного регулирования экономики.
Однако, как очень быстро выяснилось, у кадетов было один, но принципиальный, недостаток – они шли в Думу не для того, чтобы помочь правительству, но для того, чтобы декларировать неспособность власти управлять Россией. Никакого диалога они вести не хотели. Их главным требованием был созыв Учредительного собрания и принятие Конституции. «Мы, – говорил видный кадет Сергей Прокопович, – не должны ставить партию в положение "правительства" и сообразовываться с тем, что, может быть, нужно ему. Это значило бы рассуждать "применительно к подлости". Мы должны все вопросы решать не как представители власти, а как защитники народных прав». «Война с властью до полной победы» – такова была стратегия кадетов, самой «миролюбивой» тогдашней партии.
Первая Дума начала заседать 27 апреля 1906 года. Левые (большевики, кстати, с легкой руки Ленина выборы проигнорировали) сделали все, чтобы лишить парламент какого бы то ни было авторитета, сразу заявив, что «рабочим нечего от Думы ждать». Правые вообще не верили в парламент. Власть же честно выполняла обещания и пыталась договориться, предлагая Думе приняться за решение первостепенных проблем. Такой проблемой был, разумеется, террор и общий разгул экстремизма.
Министр внутренних дел Столыпин заявил, что прежде всего «надлежит справедливо и твердо охранять порядок в России». Однако, когда он зачитывал списки жертв среди простых городовых и мещан, думцы в зале ревели: «Мало! Надо больше!» Трижды он пытался выступать в Думе и каждый раз зал в ответ кричал: «Долой!», «Отставка!»
Парламентарии не только не желали выполнять своих прямых обязанностей законодателей, они вообще не признавали права властей принимать любые решения. Трибуну Думы использовали исключительно для демагогии. Депутатами двигали партийные, карьерные, личные, но только не государственные интересы. На любое предложение властей думцы отвечали насмешками, протестами и бесконечными речами. Работа правительства была парализована.
Уже в мае газеты писали: «Присмотритесь к нашей новорожденной Думе. Разве это не капище либеральной фразы, прикрывающей стремление захватить власть над Россией? Немудрено, если попавшие случайно в Думу настоящие крестьяне и живые люди живой жизни начали бегство из Думы – один сошел с ума еще по дороге, другой отказался, третий умер от нервного перенапряжения». У властей не оставалось другого выбора, кроме как распустить это сборище. В итоге первая Дума просуществовала всего 102 дня. В числе ее достижений был только один принятый законопроект.
Не парламент, воплощавший абстрактную общественную любовь к свободе, а именно власть и правительство встали тогда на сторону серьезных реформ и демократического преображения страны. Первая Дума привела не к свободе, а лишь к разгулу теоретических споров и параличу реальной политической жизни, сделав революцию или, как тогда говорили, Ахеронта еще более реальным. Ахеронт – в греческой мифологии одна из рек подземного мира, через которую Харон перевозит души умерших, в данном случае – символ перехода из одного мира в другой. Только очень немногие умели предвидеть: «В победоносном Ахеронте соединилось бы все, что было нетерпимо и в старом режиме: бесправие личности, произвол, презрение к законности и справедливости, – писал консерватор Василий Маклаков. – Революция есть торжество "взбунтовавшихся рабов", а не царство "детей свободы"».
Возглавивший кабинет министров Столыпин дал важный совет Второй думе: «Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью Отечества». Но и Вторая дума его не послушала. В итоге Ахеронт все-таки победил. Таков был первый опыт русского парламентаризма. Именно тогда был сделан первый шаг в пропасть 1917 года.