Представители Евросоюза регулярно высказываются о России как о крайне агрессивной милитаристской силе, которую необходимо остановить. К примеру, Кая Каллас – верховный представитель ЕС по иностранным делам – недавно заявила, что наша страна якобы нападала даже на страны Африки. Осторожно предположу, что она имела в виду гибридное участие СССР в войне за Огаден или поддержку марксистов из МПЛА в ходе гражданской войны в Анголе. Однако пытаться реконструировать ход мысли главы евродипломатии – дело неблагодарное.
Гораздо интереснее попытаться понять, а почему вообще европейская элита воспринимает нашу страну столь враждебно? Можно, конечно, сказать об их врожденной русофобии, что будет абсолютно валидным тезисом, и на этом закончить текст. Однако можно попытаться пойти чуть дальше и попытаться понять, откуда эта русофобия взялась и что она собой реально представляет.
Первое, о чем следует сказать – это географическая уязвимость, которая исторически вынуждала Россию всегда быть готовой к серьезной войне. С точки зрения естественных барьеров Россия является одним из наименее защищенных европейских государств с крайне проницаемыми границами. Для понимания: Великобритания обладала почти абсолютной защитой в виде Ла-Манша – так называемая останавливающая сила водных пространств (stopping power of water), о которой говорят неореалисты, позволяла Лондону чувствовать себя условно-неуязвимым игроком в европейской геополитике.
Франция также имела естественные защиты в виде гор и воды, меньшей защищенностью обладала Германия. Однако именно российские границы оказались наиболее проницаемы как для европейских армий, так и для кочевников с востока. Как пишет политолог Роберт Джервис, «границы, через которые легко атаковать, обычно бывают подвижными. Государства, существующие в их рамках, или расширяются, или поглощаются».
Иными словами, исторически Российскому государству приходилось выстраивать жесткую вертикаль власти и жить в постоянном ожидании возможного нападения, попутно ища способы обезопасить рубежи, присоединяя новые территории и создавая буферные зоны. Согласно широко растиражированным подсчетам, во время правления Дома Романовых Российская империя ежедневно прирастала на 140 кв. км (что, конечно же, просто усредненное значение, которое не надо понимать буквально – но оцените масштаб).
Однако «трагедия политики великих держав» заключается в том, что их легитимный поиск собственной безопасности со стороны некорректно воспринимается как угроза. Отсюда отчасти и проистекает веками формировавшийся образ России как одновременно местами уязвимого, но при этом крайне опасного игрока, связываться с которым – себе дороже.
Второй момент, который предопределяет столь специфическое место России в европейской геополитике, лежит на стыке политической психологии и идеологии. Как известно, для успешного политического развития любому обществу или политическому движению нужен какой-то противник – и эта потребность зашита глубоко в архаичных пластах нашей психики. Долгое время с этой функцией для Европы успешно справлялась Османская империя, одновременно являвшаяся грозной военной силой и носителем нехристианской идентичности. Однако по мере ослабления османов (в том числе и стараниями России) Турция стала трансформироваться из «опасного Иного» в «больного человека Европы», как ее предположительно называл русский император Николай I.
Из этого следовало, что европейским правительствам был жизненно необходим какой-то другой «опасный Иной», и постепенно эту роль стали отводить Российской империи. Причем разворот произошел за считаные десятилетия – если Александр I воспринимался как христианский государь, победивший «безбожного» Наполеона, то Николай I уже превратился в «душителя свободы» и «жандарма Европы». Такая смена оптики была бы невозможна без процессов демократизации и секуляризации в самой Европе.
Старая аристократия, которая вполне себе видела реальное положение дел, обычно была вынуждена подыгрывать внутренней аудитории для сохранения политических позиций. Не исключено, что Николаю I также следовало не столь активно защищать старые порядки, однако он действовал в рамках своего понимания добра и зла и оценивал любую смуту в Европе как опасный и дурной пример для своих подданных.
Таким образом, Россия постепенно трансформировалась в европейском сознании в «опасного Иного», в отношении которого агрессия не просто возможна, но и морально необходима. Однако этот статус парадоксальным образом носит обоюдоострый характер – если бы «опасного Иного» не существовало, его было бы необходимо выдумать. Западные (и не только западные) политические системы не могут существовать без внешнего врага, с помощью которого сплачивается электорат и объясняется, почему социальные выплаты надо урезать, а военные расходы – напротив, увеличивать.
Именно поэтому европейские политики могут и будут бесконечно долго говорить о необходимости нанести «стратегическое поражение» России, но даже имей они в теории такую возможность – вряд ли реально захотели бы бесповоротно вывести нас из игры.