Батька Лукашенко в эти августовские дни – это человек-метафора. Он – это сам двадцатый век.

И этот двадцатый век – седой, хмурый, с трактором и автоматом – стоит один против огромной толпы из двадцать первого века, толпы еврооптимистов, СММ-менеджеров и авторов Telegram-каналов.

– Сдавайся! – кричат они. – Сдавайся, дед, прошло твое время. Твой автомат не стреляет, твой трактор – ржавый, а мы зато смотри какие модные и веселые. Вали отсюда по-хорошему, дед, с этой своей скучной картошкой. Тебе же весь цивилизованный мир говорит: сдайся уже, маразматик.

А он не сдается. Стоит и нехорошо смотрит. Ну кто на меня?

И в этот момент уже вроде бы гарантированного победителя охватывает странное сомнение.

И будущее – такое сильное, свободное, счастливое – вдруг понимает, что оно, пожалуй, не будет подходить близко к прошлому. Не будет слишком настаивать, а то мало ли что.

А двадцатый век где стоял, там и стоит.

Толпа СММ-менеджеров, коучей персонального роста, бизнес-евангелистов и редакторов в белых кроссовках медленно пятится, она отступает, делая вид, что у нее просто другие планы на вечер, только и всего – а двадцатый век где стоял, там и стоит.

– С ума сошел!

– Все равно скоро помрешь!

– Мы придем еще!

И они правы. Время идет, и когда-нибудь так и будет.

Но жизнь устроена так, что она иногда продолжается вопреки времени, она продолжается, когда обязана оборваться – и этот упрямый век, этот упрямый седой человек держится на последней черте и отказывается подчиняться.

Источник: Блог Дмитрия Ольшанского