Разговоры о глубоком кризисе американского кино в последнее время стали общим местом. И надо сказать, оснований для этого предостаточно. Возможности компьютерной графики, новая звуковая аппаратура в кинотеатрах радикально изменили голливудское кино, превратив его в неудобоваримое месиво из спецэффектов. В американском кино не осталось места ни внятной истории, ни прописанным диалогам – а именно на диалогах держался такой великий американский киножанр, как боевик, диалоги вообще всегда были основой основ Голливуда.
Чтобы сохранять, нужно меняться. Нельзя относиться к людям (обывателям) с презрением. Не человек красит место, а место человека
Да и откуда взяться прописанной истории или диалогам, если каждый сантиметр пленки необходимо забить под завязку спецэффектами? В итоге традиционная жанровая структура оказалась разрушенной, а на ее месте остался, по сути дела, один жанр – сказка, детское кино. Чтобы ни снимал Голливуд в последнее время, если что и получалось, то только сказка. Это, в общем, и естественно при тотальном диктате спецэффектов. Тут вроде бы самое время порассуждать об инфантильности современного западного человека и Голливуде, который одновременно и ориентируется на нее, и сам продуцирует и развивает этот тренд инфантилизации. Однако я не об этом. Совсем не об этом.
Я о том, что за всеми этими размышлениями мы как-то не заметили, что в последнее время появилось сразу несколько по настоящему выдающихся фильмов. Абсолютно классических и при этом абсолютно современных. В позапрошлом году «Оскар» получило «Столкновение» (Crash), на которое, несмотря на награду, почти никто не обратил внимание. А зря. Это очень качественная лента, камня на камне не оставляющая от традиционной системы политкорректности. Собственно, это фильм о ежедневной «кондопоге» как естественном следствии мультикультурного общества. А также о том, какие механизмы на самом деле противостоят «большой кондопоге» – мультикультурному взрыву и войне всех против всех.
В прошлом же году в прокат вышло сразу два фильма, которые можно назвать выдающимися по самому гамбургскому счету. «Апокалипсис» Мэла Гибсона и «Королева» Стивена Фрирза. Оба они, по сути, идеологические манифесты. Причем, если в случае Гибсона, это, по всей видимости, сознательная задача, то в случае с Фрирзом задачи такой не стояло, идеологический манифест получился сам собой – просто потому? что «Королева» – очень хорошее кино.
В ленте Гибсона два ключевых лейтмотива: обреченность «каменного города» (слишком развитой цивилизации, потерявшей связь с естественной жизнью и безразличной, даже враждебной к отдельному человеку) и упрямый поиск выхода — «новой жизни». Главное - не предаваться страху («не бойся», все время твердит отец герою, и тот в конце концов преодолевает страх, а потому спасает себя и семью) и бороться. Это, собственно, одна из основ американской идеологической модели.
Фильм «Королева» о другой идеологической модели. Об английской. Смерть принцессы Дианы – женщины, принципиально чуждой и духу монархии, и всему, что эта монархия для королевы олицетворяет, – подняла волну пошлой ажитации, сентиментальной истерики, которая вылилась в конфликт между обществом и монархией. Королева ясно осознает всю неуместность и несоразмерность происходящего, она пытается, но не может стать участником того шоу, в которое превратилась смерть принцессы. Все это настолько чуждо ей, ее миру, ее представлениям о роли монархии, что… Но шоу – это альфа и омега современного мира, и принять отказ от участия в шоу современный мир не может. Либо – либо. Королева не может жить в ином мире, чем ее народ.
Любая революционная идеология основана на презрении к человеку, именно это - питательная сила любой революции |
И королева сдается. Впрочем, нет - она не сдается, она меняется. Чтобы сохранить монархию, основы того миропорядка, за который она несет ответственность и которому служит, она должна меняться. Не прогибаться и «задрав штаны бежать за современным миром» (как это пытается делать принц Чарльз), а именно меняться.
Она выходит к людям, смотрит на них, плачущих, на море цветов, какие-то записки и открытки. Все это пошло, все это очень странно и чуждо, но эти люди – ее подданные, это их эмоции – нельзя презирать людей, нельзя совсем не считаться с ними и их чувствами (пусть и кажущимися неадекватными). Просто потому, что и в этих эмоциях, и в этой пошлости – тоже правда. Правда обычного человека, обывателя, подданного.
Собственно, это и есть основа британского мировосприятия. Основа того, что мы называем консерватизмом. Консерватизм, который по сути своей есть идеология развития и изменений, а вовсе не идеология стагнации. Только такого развития и изменений, которые не приводили бы к хаосу, развалу и крушению. Задача консерватизма не превратить мир в рай, а не допустить, чтобы он стал адом.
Чтобы сохранять, необходимо меняться – это, наверное, вообще главное в консерватизме. Другая его основа – нельзя относиться к людям с презрением. Любая революционная идеология основана на презрении к человеку, именно это – питательная сила любой революции. Если менять мир до основания, то без снисходительного взгляда в сторону обывателя, его мира и его жизни не обойтись.
«Есть мы, которые понимаем. И есть они – тупая, бессмысленная толпа, стадо (оболваненное, купленное), которое мешает сделать мир правильным и совершенным». Консерватизм же исходит из принципиального несовершенства мира. А раз мир несовершенен, то и заблуждения людей, их пошлость и косность – требуют не презрения, а понимания и сочувствия. Мы все несовершенны, все заблуждаемся и все оболванены чем-то – на этом и держится мир.
Ну и, наконец, третья основа консерватизма. В фильме Фрирза есть один очень важный герой: премьер-министр Тони Блэр. Недалекий живчик, плоть от плоти того самого пошлого мира. Но вот он идет на прием к Королеве – с этого начинается фильм, – садится перед ней и слышит слова: «Вы у меня десятый. Первым был Черчилль». Все! Блэр уже вписан в другой ряд: вписан в систему британской власти, ее традиций и ценностей. Став премьер-министром, он уже не может оставаться прежним. Он меняется на глазах, он начинает понимать то, чего не понимает его более умная жена. Не человек красит место, а место человека – это и есть третья основа консерватизма.
Итак, повторим еще раз основные трюизмы консерватизма, ибо они нам еще пригодятся. Чтобы сохранять, нужно меняться. Нельзя относиться к людям (обывателям) с презрением. Не человек красит место, а место человека.