На моих глазах зима фронтира сменилась в очередной раз весной. Я не люблю выражение «новые территории»: оно отдает официозом. «Фронтир» – в этом есть отголосок той пограничности, которая присуща этой земле, словно замершей между нормальным существованием и мортидо.
Весна – это тоже нечто пограничное. Зима в этом году была предельной: с лютыми морозами, с тяжелым покровом снега. Зима была белая, и маленькие беззащитные люди в белых маскхалатах бежали по белым пространствам, поглядывая вверх – не подстерегает ли их дрон. Иногда, однако, их прикрывали белые туманы, которые часто приходили этой зимой. Туманы открывали пространство жизни, и русская пехота шла в наступление, практически безбоязненно пересекая пространство, отделяющее ее от украинских позиций.
Но все же зима давалась тяжело. В крохотных блиндажах был страшный мороз; если зажечь окопную свечку, с потолка начинало течь. Зажечь ее надолго было нельзя: это делало блиндаж заметным для вражеского дрона «Баба-яга». Оснащенная тепловизором и противотанковыми минами «Баба-яга» могла блиндаж разнести. Мерзнуть было безопаснее.
Весну включили стремительно. Восьмого февраля еще было минус двадцать, белоснежная монохромная степь, твердый укатанный наст трассы – а пятнадцатого я стояла у озерца под Волновахой и заметила на черной земле первые травинки. Донбасс снова был монохромным, и фотографии его пейзажей казались сделанными в черно-белом фильтре, но теперь это был не контраст черного и белого, а оттенки серого: серая грязь, серое небо, серые деревья, серый туман – благословенный туман, сберегающий жизни, туман-хранитель.
За пару дней до Вербного воскресенья я вышла из поезда в Ростове рано утром, слегка ежась: мне показалось, что в Москве было теплее, и уж точно в Москве стояла солнечная погода, а в Ростове был туман. Снова туман. Я ехала через этот туман на автобусе в Донецк и думала о тех, кто не умрет в этот день.
На Вербное я бегала по Донецку без куртки. Начало апреля, еще не зацвели абрикосы – но жарит солнце, и плюс восемнадцать, и мокнет спина, если быстро идти.
...Я смотрю на набухшие белые бутоны и вспоминаю февраль 2022 года. Я ждала в Красноперекопске возможности зайти в Мелитополь, тревожилась из-за вынужденной задержки и вдруг заметила сошедшие с ума абрикосы: здесь, на севере Крыма, они зацвели в феврале, не дождавшись даже марта. Тогда, кажется, ненадолго пришло аномальное тепло. Это всегда плохо кончается, конечно, цветы вскоре побило холодами, я помню, в марте в Мариуполе я уже страшно мерзла...
Здесь короткая весна. Короткая и тревожная весна, пограничное, лиминальное состояние. Человека, сменившего белый маскхалат на камуфляж «пиксель» или «мультикам», еще изредка прикрывают туманы, когда он бежит по открытой местности (и он не умрет). Но еще не прикрывает листва в редких посадках, которые перемежают эту открытую местность. Летом не будет туманов, донбасское лето страшно жаркое и сухое, в нем не бывает ни туманов, ни дождей. Но будет какая-никакая листва, хоть артиллерия и измолотила большую часть этих посадок.
Весной, мне кажется, у отпускников, сидящих допоздна в вагонах-ресторанах идущих из Ростова поездов, особенно тревожные глаза: выйдя из пограничного пространства и пограничного времени, они еще не осознали, что им не грозит смерть прямо здесь и сейчас. Им надо привыкнуть, что они находятся в устойчивом мире, который не качается у них под ногами, и даже весна здесь – это просто весна, не короткий страшный миг между промозглым холодом и сорокаградусной жарой, а подснежники, сирень, целующиеся парочки. Они не успеют привыкнуть.
Свершилась Пасха, отменившая смерть две тысячи лет назад, и я стараюсь вспоминать об этом каждый раз, когда слышу новое «двести». Здесь, в пограничном пространстве, молитва проста и коротка: помяни, Господи, новопреставленного во Царствие Своем, и туман насущный даждь нам днесь – пусть никто не умрет.
Ничего больше не идет на ум.