Хабермас умер. Вы его, скорее всего, не читали, хотя что-то о нем слышали. Правильно, кстати делали, что не читали.
Хабермас был последним крупным философом, который верил, что разговор может победить власть. Не метафорически, а буквально. Он построил целую теорию про то, что существует особый вид коммуникации, где аргумент побеждает, потому что он лучший аргумент, а не потому, что за ним деньги, алгоритм или армия. Он называл это «коммуникативным разумом» и посвятил этому пятьдесят лет жизни и несколько тысяч страниц.
Примерно в это же время как прыщ вырос Goldman Sachs. Потом Fox News. Потом Трамп.
Трамп – анти-Хабермас в самом чистом виде. Первый крупный политик, который превратил презрение к аргументу в электоральный продукт. «Я люблю необразованных» – это не оговорка, это платформа. Хабермас строил теорию публичной сферы; Трамп построил публичную сферу, в которой сам феномен интеллекта – это оскорбление. Хабермас, который начинал свою карьеру в публичной сфере в гитлерюгенде, оценил бы, если бы читал новости повнимательнее в свои 90+.
Что современному человеку стоит знать про Хабермаса?
Во-первых: он правильно поставил диагноз. Капиталистическая система жрет пространство, где люди могли бы договариваться о том, как жить. Вместо живого разговора остается маркетинг, вместо публичной сферы – таргетированная реклама. Это он видел четко, в 1981 году, до интернета, до соцсетей, до того, как это стало банальностью. Честь ему за это.
Во-вторых: лечение он придумал фиктивное. «Давайте разговаривать правильно» – это не ответ на структурное насилие. Это совет жертве домашнего насилия «попробуй использовать Я-высказывания». Она бы может и рада, но тяжело артикулировать с выбитыми зубами.
В-третьих: он не Кант. Кант умер и стал памятником самому себе: цитируют все, не читает никто, и он от этого только выигрывает, потому что памятник не ошибается. Хабермас слишком живой и слишком политический, чтобы стать памятником: он подписывал письма про Газу («Какой же это геноцид? Геноцид – это когда плохие убивают хороших, а когда хорошие плохих – чистая самозащита»), высказывался про Украину (аналогично), лез в конкретику и каждый раз выяснялось, что его благонамеренный (как все буржуазно-немецкое) коммуникативный разум в реальных конфликтах работает примерно, как зонтик в торнадо.
Он не Ницше. У Ницше есть фразы, которые можно вытатуировать искреннему человеку на груди. У Хабермаса есть предложения на сорок восемь слов про логику научного познания. Пубертатного читателя, ищущего что-то против системы, он к себе не притянет никогда.
Он не Шмитт, который имел смелость сказать: политика – это различение друга и врага, и не надо делать вид, что это не так. Хабермас всю жизнь именно что делал вид. За это его любили в университетах. Далеко не каждый будет так искренне отрицать реальность, данную ему буквально в ощущениях, и при этом считаться «левым», хотя и не совсем марксистом.
Коммуникативный разум тем временем в руках практиков превратился в процедуру, которая производит правильно оформленное молчание. Дискурс, в котором мертвые дети неправильных юрисдикций не являются участником публичной сферы не потому, что это кто-то запретил, а потому что они априорно не включены в число «значимых сторон».
Алгоритмический капитализм сегодняшнего дня не особо нуждается в Хабермасе, но с Хабермасом ему всяко удобнее. Дело ведь не в том, что мир не стал лучше – мир редко становится лучше через книги философов. А в том, что в критический момент критика встала под знамена тех, против кого она якобы была направлена.
Автору этой критики можно только посочувствовать. И пожелать ему покоиться с миром.