В сентябре Евросоюз в очередной раз удивил мир несоразмерностью своих амбиций с текущим состоянием дел в экономике Старого Света. 16 сентября 2026 года председатель Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен предложила Канаде стать первым «ассоциированным членом» Евросоюза. Юридического содержания у такого статуса пока нет: речь идет об инициативе, которую еще предстоит конкретизировать.
Разумеется, легко найти вполне приземленные причины этого сближения. Европа заинтересована в канадских энергоресурсах, критических минералах и инвестициях. Канада ищет более устойчивое положение в мире, где хорошие отношения с США перестали казаться надежной страховкой. Однако есть и другое, не менее важное, измерение: леволиберальная Европа больше не мыслит себя в рамках одного континента, а для европейского правящего класса единомышленники из другой части света куда ближе, чем собственные правые вроде «Альтернативы для Германии» или «Национального объединения» во Франции.
История с Канадой помогает понять и европейскую позицию в отношении России. Если международная политика целиком состоит из выгодных обменов, непонятно, почему нельзя подобрать достаточно привлекательные условия и договориться с Россией. Вернуть торговлю, обеспечить поставки энергосырья, зафиксировать взаимные уступки. Войны за ресурсы заканчиваются тогда, когда одна из сторон осознает, что выгоднее зафиксировать убыток и пойти на уступки, поскольку продолжение борьбы приведет к еще большему поражению. Другое дело, когда в основе конфликта лежат еще и мировоззренческие мотивы – будь то религия, идеология или возведенные во всеобщий культ политические практики одного конкретного сообщества.
Готовность европейских правительств воздействовать на происходящее за границами ЕС, в том числе силой, не вызывает сомнений.
Однако зачем им это нужно? Самый привычный ответ предлагает политический реализм: государства конкурируют за безопасность и влияние и стараются не допустить усиления противника. У Джона Миршаймера, который после начала СВО внезапно стал популярен у русской аудитории, в центре рассуждения именно борьба великих держав за безопасное положение в системе, где нет верховного арбитра. Классическая геополитика добавляет к этой картине пространство: границы, коммуникации, доступ к морям, стратегическая глубина.
Но такую объяснительную модель нельзя превратить в универсальную отмычку.
Тогда любые разговоры о правах, справедливости или историческом долге заранее объявляются прикрытием. Если действия приносят прибыль, значит, все затевалось ради прибыли. Если приводят к убыткам, значит, существует скрытая выгода, которую мы пока не обнаружили. Объяснение становится неуязвимым для проверки – и поэтому теряет аналитическую ценность. Сам Миршаймер подробно исследовал и воздействие таких нематериальных факторов, как либеральная идеология, на американскую внешнюю политику.
Рядом существует политтехнологическая версия: внешний конфликт помогает сплотить население, отвлечь его от внутренних проблем и продлить жизнь непопулярной власти. Такой механизм действительно возможен. Но способность власти использовать уже возникший конфликт не объясняет, почему она его начала, почему выбрала именно этого противника и почему продолжает прежний курс, когда издержки растут. Здесь тоже легко принять часть ответа за ответ целиком.
Есть более сложная, но по-человечески понятная возможность: политики способны одновременно преследовать интересы страны, заботиться о собственном положении и верить в правоту своих действий. Искренняя убежденность прекрасно уживается с избирательностью, самооправданием и двойными стандартами. Человеку не обязательно каждый день признаваться себе, что он манипулирует окружающими. Гораздо удобнее считать, что он защищает интересы страны, а неприятные средства навязаны обстоятельствами.
Для сходства таких убеждений не требуется тайного совещания всех европейских элит. Люди проходят через похожие образовательные и профессиональные среды, работают в общих институтах, усваивают одни и те же исторические уроки. Они могут спорить о налогах, социальных расходах или скорости интеграции, сохраняя согласие относительно основ политического устройства. Так возникает общий язык, на котором одни решения выглядят ответственными, а другие – неприемлемыми еще до подсчета экономического результата.
У европейского проекта этот язык имеет вполне определенное происхождение. Интеграция с самого начала преследовала политическую цель: сделать новую войну между прежними противниками практически невозможной. Инструментом предотвращения новой европейской войны стала годами складывавшаяся сложная система сдержек и противовесов, завязанная на многочисленные институты и строгие идеологические рамки. И, надо признать, затея удалась: ЕС стал образцом для политических и интеллектуальных элит многих стран мира.
В 2002 году политолог Иэн Маннерс предложил описывать эту особенность через понятие «нормативной силы Европы». Смысл в том, что влияние Европы держится не столько на экономике или военной мощи, сколько на способности определять представления о нормальном: какие способы управления считаются допустимыми, какие права – обязательными, какие действия государства требуют оправдания. Евроэлиты сами уверовали в то, что представляют лучший из миров, а значит, могут поучать другие общества и культуры. Не надо говорить, какие чувства вызывают их нотации у большинства человечества.
Сам Маннерс впоследствии все настойчивее предостерегал от европоцентризма, а в интервью 2026 года признал, что отчасти сожалеет об удачном названии. Он отстаивал возможность совместно вырабатывать нормы и действовать, и объяснял, что европейская претензия учить остальных жизни сама нуждается в критике. Но джинн европейской исключительности уже был выпущен из бутылки.
Пожалуй, самое известное выражение европейской уверенности в себе принадлежит тогдашнему главе европейской дипломатии Жозепу Боррелю. В октябре 2022 года он сравнил Европу с садом, а значительную часть остального мира – с джунглями. Основанием для высокой европейской самооценки он назвал сочетание политической свободы, благосостояния и социальной сплоченности. После вызванной этими словами полемики Боррель, конечно, пояснил, что имел в виду противостояние правового порядка и права сильного, а не превосходство народов или культур. Но что это меняет?
Если человек убежден, что его общество научилось ограничивать произвол власти, обеспечивать социальную защиту и мирно менять правительства, он может воспринимать этот опыт как достижение, имеющее значение для всех. Отсюда вырастает и желание его защищать, и соблазн рекомендовать окружающим собственные решения без достаточного внимания к чужому опыту.
Принцип становится особенно заметен там, где соблюдать его неудобно. Например, в миграционной политике. Вопрос о предоставлении защиты беженцам невозможно исчерпать потребностями рынка труда. Человек может нуждаться в убежище, даже если принимающая страна не рассчитывает получить от него немедленную экономическую пользу. Для сторонника универсальных прав это обязательство, которое сохраняет силу и при общественном недовольстве, когда «угнетенные», нуждающиеся в защите, начинают съедать слишком большую долю общенародного пирога. Отсюда и попытки «отменить» евроскептиков, и знаменитый немецкий брандмауэр, выстроенный системными партиями против АдГ. Если ты убежден, что правда за выстроенными институтами, а не за выбором народа, то народу придется немного подвинуться. Иногда демократия – это власть демократов: в России мы это тоже проходили.
Еще одной стороной этой европейской веры стало недоверие – к тем, кто смеет публично критиковать и оспаривать европейские ценности. Ведь если вы построили «лучший из существующих миров», и для вас это очевидно, то поведение его противников может быть объяснено только с двух точек зрения: либо они врут, манипулируют своими гражданами для оправдания агрессивных замыслов, либо попросту идиоты, не понимающие собственной выгоды в следовании европейским практикам. А если так, то как можно договариваться с манипуляторами и лжецами?
Горькая ирония здесь в том, что российский правящий класс ровно так же думает о Европе: вы сами не верите в «цветущий сад», а просто водите за нос свои народы и копите силы для новой мировой войны. Отсюда рождается тотальное недоверие друг к другу, которое становится критическим препятствием на пути к диалогу.
Поэтому России будет намного комфортнее работать с политическими реалистами, а не с идеалистами. Тот же Трамп при всех его недостатках не пытается лезть в наш монастырь со своим уставом, а открыто говорит, что просто преследует интересы Америки. Это не делает нас друзьями, но создает почву для равноправного диалога. И если бы в Европе у власти были хитрые дельцы, умело прячущие собственные хищнические цели под маской борьбы за справедливость, с ними было бы легче договориться. Беда в том, что они, кажется, действительно верят в то, что говорят.