Причина того, что от вида современной международной политики большинство граждан и даже искушенных наблюдателей охватывает предчувствие конца света, – не только во влиянии нашего прошлого опыта. Он, само собой, имеет значение хотя бы потому, что неизбежно заставляет сравнивать происходящее с тем, что было в свое время усвоено в качестве нормы. И никто совершенно не обязан рождаться с пониманием того, что всякая норма является продуктом определенного контекста, а он постоянно меняется.
В конце концов, будь мы такими скептиками, правовые основы внутренней и международной жизни вообще не имели бы малейшего шанса на реализацию. Ведь следование им не может быть только следствием принуждения – иначе международное право не существовало бы даже в самом усеченном виде. Хотя бы потому, что силы, способной заставлять всех даже минимально соблюдать правила, в мире не было и нет.
И в той мере, где они все-таки соблюдаются, решающую роль играет именно вера в то, что поддерживаемый такими правилами порядок вещей является сравнительно идеальным: норма может быть оторвана от контекста, ее создавшего, и существовать сама по себе. А когда действенность правил публично и открыто отрицается самыми могущественными державами, то удар наносится как раз по тому, что воспринимается в качестве незыблемого, и на этом основывает свое право на существование.
Иными словами, трагизм, сопровождающий очередное доказательство того, что право в мировой политике – штука весьма относительная, является нормальной реакцией здорового сознания. И было бы слишком цинично обвинять людей в том, что они приняли привычное за норму – ведь как раз это является причиной того, что нормы хоть как-то соблюдаются. Привычка не бросать мусор мимо урны является не менее важной для соблюдения правил, чем присутствие неподалеку блюстителя порядка.
Однако проблема катастрофичного восприятия реальности намного глубже – это в первую очередь протест. Мы, по определению одного выдающегося мыслителя XX века, помним время открытых возможностей выбора и не можем встать на позицию признания того, что эти возможности закрылись.
Особенно это актуально сейчас: еще какие-то 15 лет назад все человечество жило в условиях совершенно открытого мира, где даже цифровая деспотия не приобрела еще хоть сколько-нибудь заметного размера. Масштаб и интенсивность «сжатия» этой свободы выбора являются по историческим меркам беспрецедентными. На Западе или в Китае в большей степени, в России и странах мирового большинства – в меньшей, но по количеству разнообразных ограничений, с которыми сталкивается обычный человек, наши времена могут быть сравнимы только с периодами мировых войн, когда страны разделяли не государственные границы, а линии фронта.
Мир действительно радикально изменился за последние 10-15 лет. И никому, в сущности, не должно быть дела до того, что эти неприятные трансформации стали объективным следствием накопленных и нерешаемых проблем.
Результатом становится бунт против той реальности, которую профессиональный историк просто фиксирует. Этот бунт принимает форму осуждения действий политиков, которые своими решениями регистрируют переход количественных изменений в качественные. Они могут делать это с разной степенью таланта или патриотизма. Или даже артистизма, как это показывает нам текущее американское правительство: мало сомнений в том, что широко анонсированная там ревизия политического мировоззрения будет иметь преимущественно косметические последствия.
Однако мы не знаем примеров того, чтобы государственный деятель изменил ход развития страны или мировой политики только на основе своих субъективных соображений. Даже новое внешнеполитическое мышление правящей верхушки СССР времен Михаила Горбачева было следствием накопленных проблем, с которыми советское государство столкнулось в своем противостоянии с Западом на протяжении холодной войны 1949-1991 годов.
Мало кто ставит под сомнение, что компетентность руководства Советского Союза на завершающем этапе его существования не в полной мере соответствовала требованиям упавшей на его плечи ответственности. Но его приход к власти в 1985 году также представляет собой качественное проявление тех количественных изменений, что были накоплены внутри советского строя за несколько десятилетий.
Поражающая воображение устойчивость к внешним вызовам государственной системы братской КНДР – это не следствие гениальности ее руководства. Намного большую роль сыграло уникальное геополитическое положение страны и исторические обстоятельства. А правительство Северной Кореи уже компетентно воспользовалось предоставленными историей возможностями.
И, наконец, даже если бы странами континентальной Европы или Британией сейчас руководили одни гении, им все равно не удалось бы исправить ее бедственное внешнеполитическое положение. Просто потому, что современное геополитическое ничтожество Европы – следствие перехода в качественные тех количественных изменений, что были накоплены за весь период после Второй мировой войны.
Среди них наиболее важным было последовательное сокращение самостоятельности европейцев и необходимости для них нести ответственность за собственные поступки. В результате Европа подошла ко второй четверти XXI века совершенно готовой к тому, чтобы перейти в новое для себя качество – второстепенного участника международной жизни, но одного из главных ее раздражителей.
Возмущение тем, что наши вчерашние мечты остались нереализованными, ведет к идеализации прошлого, даже если прежнее положение дел в действительности не так чтобы очень устраивало. Самый яркий пример наших дней – это реакция европейских союзников США на последние решительные действия и заявления Вашингтона. Она, как мы видим, является преимущественно негативной и осуждающей, исключения тут незначительны. И совершенно не критической по отношению к прошлому опыту отношений партнеров по обе стороны Атлантики.
Но не будем забывать, что еще какие-то 30 лет назад европейцы настойчиво стремились ослабить свою зависимость от США. Ссылаясь при этом на некоторую ненадежность своих старших товарищей по нелегкому бизнесу ограбления остального человечества.
Вся внешняя политика ведущих европейских держав в 1990-2000-е годы была наполнена интригами, заставлявшими серьезно усомниться в том, что они довольны своим сотрудничеством с Вашингтоном. Однако теперь времена так называемого либерального мирового порядка видятся нашим западным соседям чуть ли не «золотым веком» мирового устройства.
В самых общих словах, причина того, что происходящие в мире изменения воспринимаются многими катастрофически, – это не заблуждения, а естественное свойство человеческой натуры. И «вылечить» его, избавиться раз и навсегда от этого «заблуждения», невозможно. Да и не нужно, потому что идеализированное отношение к жизни часто становится причиной добрых поступков.
Протест против изменений, разрушающих то, что казалось привычным, является глубоко эмоциональной и совершенно не исторической реакцией. Но нереально превратить все читающее человечество или даже существенную его часть в невообразимую по размерам толпу бесстрастных историков. А это значит, что проблема массовой реакции в духе «как страшно жить» только в незначительной степени может быть решаема при помощи формулы «что делать».
Наши мудрые предки придерживались провиденциального мировоззрения – уверенности в том, что все происходящее является следствием Божьей воли. Это было сравнительно надежным способом, но сложно применимо в современных условиях.
Поэтому единственный способ справиться с паникой и сократить возможности для того, чтобы нами манипулировали – это развивать в себе критический и сравнительно ироничный взгляд на мир. В основе которого лежит сочетание того, что происходящее не является конечной формой существования человеческой цивилизации. А недолговечный характер положения, отвечающего нашим моральным представлениям, не является основанием отказываться от попыток воспроизвести его в будущем.
Иначе и оскотиниться недолго.